Как называется такой вид произведения жил был царь у царя был двор
ТРИ ВАЖНЫХ ВОПРОСА
Жил-был царь, который стремился ко всякой премудрости. Дошли раз до него слухи, что есть некий отшельник, который знает ответы на все вопросы. Приехал к нему царь и видит: дряхлый старик, копает грядку. Царь соскочил с коня и поклонился старику.
— Я приехал, чтобы получить ответ на три вопроса: кто самый главный человек на земле, какое дело самое важное в жизни, какой день важнее всех остальных.
Отшельник ничего не ответил и продолжал копать. Царь взялся ему помогать.
Вдруг видит: идет по дороге человек — все лицо кровью залито. Царь остановил его, добрым словом утешил, принес воды из ручья, обмыл и перевязал раны путника. Потом отвел его в лачугу отшельника, уложил в постель.
Наутро смотрит — отшельник грядку засевает.
— Отшельник, — взмолился царь, — неужто ты не ответишь на мои вопросы?
— Ты сам уже на них ответил, — проговорил тот.
— Как? — изумился царь.
— Увидев мою старость и немощь, ты сжалился надо мной и вызвался помочь, — сказал отшельник. — Пока ты вскапывал грядку, я был для тебя самым главным человеком, а помощь мне была для тебя самым важным делом. Появился раненый — его нужда оказалась острее моей. И он стал для тебя самым главным человеком, а помощь ему — самым важным делом. Выходит, самый главный человек — тот, кто нуждается в твоей помощи. А самое важное дело — добро, которое ты ему делаешь.
— Теперь я могу ответить на свой третий вопрос: какой день в жизни человека важнее остальных, — проговорил царь.— Самый важный день — день сегодняшний.
9 комментариев
Похожие цитаты
Однажды один богатый человек дал бедняку корзину, полную мусора. Бедняк ему улыбнулся и ушёл с корзиной.
Вытряхнул из неё мусор, вычистил, а затем наполнил красивыми цветами. Вернулся он к богачу и вернул ему корзину.
Богач удивился и спросил:
« Зачем ты мне даёшь эту корзину, наполненную красивыми цветами, если я дал тебе мусор?»
А бедняк ответил:
— «Каждый даёт другому то, что имеет в своём сердце.»
У человека было два ведра, и в одном из них была трещина. В течение двух лет, он нес воду домой, но одно ведро было всегда полным, а другое наполовину пустым, потому что вода просачивалась через трещину по дороге.
Целое ведро очень гордилось своей целостностью и задавалось перед треснутым ведром. А ведро с трещиной стыдилось, что может удержать только половину воды по дороге. Не выдержав стыда, ведро заговорило с водоносом:
— Я неудачник. Я неумеха, мое существование нелепо и бессмысленно. Из-за трещины я не могу удержать воду… Почему же ты не выбросишь меня?
Но человек ответил дырявому ведру:
— А ты видело цветы у обочины дороги, по которой я ношу воду? Они растут только с той стороны, где проливается вода. Но с другой стороны только пыль. Ты не знало о том, что я специально посадил семена цветов на дороге, зная о твоем « недостатке — трещине. Уже два года я украшаю этими цветами свое жилище на радость моей любимой.
Однажды, когда был серый, дождливый день, мальчик по имени Пэт не мог найти себе места и крутился вокруг своего отца, мешая последнему готовиться к докладу.
Когда же терпение его отца подошло к концу, он вытащил из кучи один из старых журналов, вырвал из него большой красочный лист с картой мира, разорвал его на множество мелких кусочков и вручил их своему сыну со словами: «Пэт, собери из этих кусочков снова карту, а я за это дам тебе денег на мороженое».
Казалось, что даже для взрослого челов…
… показать весь текст …
Иван-царевич в подземном царстве
Yandex.Share
Зачиналася, починалася славная сказка, повесь. Не́ в каком царсве, не́ в каком государстве, а именно в том, где и мы живём, на ровном месте, как на скатерти, жил-был царь вольной человек. Этот царь был слепой. У царя было три́ сына: Фёдор-царевич, Василей-царевич и Иван-царевич: лежит на печке на муравленке, в саже да соплях запатралса. Вот Фёдор-царевич и стал говорить отцу: «Вот ты, отеч, живёшь слепой, дай мне коня доброго, сто рублей денёг и благословленьё, я поеду в иностранные земли искать глазну́ю воду́ и живую воду́, и мёртвую воду́». Царь дал ему сто рублей денёг, коня доброго и благословил, тот и поехал. Ехал близко ле, далёко, низко ле, высоко, не так скоро дело делаитци, как сказка сказываетця. Доехал Фёдор-царевич до ростаней широких: одна дорога ехать — конь сыт, сам будёшь голодён, другая дорога — сам сыт, конь голодён, а третья дорога — живому не быть. Думал, думал, поехал, где самому голодному. Ехал, ехал, доехал до двора — дом стоит превеличающей, городом назвать, дак мал добре́, а теремом назвать, дак велик добре́. Выскочили из этого двора-дому три девичи. «Ай, Фёдор-царевич, к нам заходи-ко, твой-от батюшко бывал, квасу пивал, хлеба-соли едал». Сейчас коня подхватили, насыпали коню овсу, пшоны белояровой; завели его к себе в дом, сел за стол, чаем напоили. «Ну, — говорят, — не угодно ле со мной в тёплу лежню, позабавится». — «Можно». Увела, привела к кровати. «Ну, давай, Фёдор-царевич, ложись на кровать». Фёдор-царевич на кровать лёк, вдруг и у́рнул, полетел в погреб сорок сажон: кровать была с подлогом. В погребу есть уж много молодцов, спрашивают: «Хто такой ты есть?» — «А я такой-то, Фёдор-царевич». — «Вот хорошо». — Им-та и пища: бросят соломки, пол вымоют, воды улью́т, та и пи́ща. Хорошо.
Этот царь с месяц времени дожидал сына, не мог дождать, в печаль вдалса. Другой брат Василей-царевич тоже стал просится, и ему царь дал сто рублей денег. (и пр. и пр. Опять в ту же дорогу поехал, и с ним тоже случилось). Иван-царевич с печи стал, умылса, сопли утёр, стал просить у отца благословления, живу воду, мимо и братьев искать. Царь его уговаривал. «Куда ты, дитя, те уехали — пропали, уедешь, у меня государство должно нарушится». — «Любезной батюшко, дашь благословленье пойду и не дашь пойду». Дал царь благословенье и сто рублей денег и хорошого коня. Вот Иван сел на коня и поехал и до тех же ростаней доехал. Думал, думал и поехал, где живому́ не быть. Ехал, ехал, ехал ба́ш день, ли́бы два и доехал, стоит избушка на курьих ножках, об одном окошке, на сыром говёшки и вкруг вертится. Говорит Иван-царевич: «Осто́йся, избушка, к лесу глазами, ко мне воротами». Избушка остановилась. Из избушки выскочила баба-яга костяна нога, жопа жилена, м. мылена. «Ох, — говорит, — здраствуешь, Иван-царевич, в нашу сторону, в наше место ворон руськой кости не занашивал, а Иван-царевич прибыл». Взяла у Ивана-царевича коня, поставила к овсу и сену, которо хошь ешь, самого завела в избушку. Сейчас пёрнула, стол поддёрнула, бзнула, штей плеснула, жопой потресла и блинов нанесла, накормила, напоила и спать повалила, и стала вестей спрашивать. «Иван-царевич, куда жо ты поехал, волей али неволей?» — «Бабушка, богоданная матушка, скольки волей, а друга́ стольки неволей, и пешой на охвоту, пуще бывает неволи; поехал я живу воду и мёртву и братьев искать». — «Братья твои здесь не бывали, а жива вода и мертва, и глазна есть по этой дороги, тольки она под крепким каравулом: струны подведены и колокола завязаны, а караулит стра́гия — царь-девица золотая грудь. Ну, ланно, утро мудро, мудрене вечера бывает». Проспал Иван-царевич до утра. Утром баба-яга печку истопила, кашку наварила и блинков напекла, накормила, напоила и вышла с ним на уличу и скрычала громкиим голосом: «Сивко-бурко, доброй конь-воронко, явись передо мной, как лис перед травой». Прибежал сивой конь, баба-яга писемчо написала, коню в ушко запихала. «Садись, Иван-царевич, на моего коня, а твой пускай отдыхат, там дальше живёт друга сестра, к вечеру к ей доедешь». Сел на коня и поехал; ехал с утра день до вечера, вечер вечера́итце, езык поча́сываитце и на езы́ке вода оста́иваитце, ему ись похачиваитце, ись нечего; доехал он до избушки. Стоит избушка (и пр., вторая баба-яга к уху припала, письмо прочитала: «Ах!» и пр. Также точно поехал и к третьей сестре, а от неё до города. Третья баба-яга на коня посадила и наказывает:) «Доедешь ты в эти часы до места, конь перескочит стру́ны, тогда в этом жива вода, в другом мёртва, в третьём глазна вода». Вот приехал, прижал коня шпором, скочил, струны не задел. А в то время страгия — царь-девица золотая грудь заспала; она размахалась, разботалась и до грудей заголилась. Он вперёд прошёл, ей не задел, начерпал воды из того колодца, из другого, из третье́го, свои сосуды наполнил и положил в кису, а себе маленьки пузырьки изо всех же из трех колодцов взял и в корман положил, и назад оборотилса. Царь-девица всё так спит. Ивану-царевичу придумалось с ей любовь сотворить. Вот на ей напахну́л и любовь сотворил, и она всё спит, не услышала. Вот он отро́бил ей, опра́вилса и пошёл ̓ коню, сел и прижал шпорами. Конь скочил, копытом струну и задел. Сейчас же струны забили и колокола зазвонили. «Ба! хватай, имай удалого вора!» Эта страгия — царь-девица прохватилась. «Ах, невежа, приежжал, да в моем колодче своего коня напоил». Закрычала громким голосом, чтобы подтащили ей корету и тройку лошадей. Подпрегли, в корету села, и потащились в суго̓н.
Этот же Иван-царевич пригонил к яге-бабы и не удалось ему не попить, не поись, на бурого коня сел и едва из виду угонил, а царь-девица нагонила, спрашиват: «Не видала ле Ивана-царевича». — «Видала, он ехал когда я жи́то жала. А неугодно ле тебе баенка истопить?» — «Как бы не надо баенка, меня натресло». Затопила, не бздит, не горит, один дым валит. Вот страгия царь-девица побежала сама смотреть, скоро ле байна поспет: «Ох, старая чертовка, ты меня заманивашь». Сейчас велела запрекчи и снова поехала. Вот погонила в сугон. Иван же царевич ко второй бабы-яги пригонил, где сивой конь оставлен. Сел на сивого коня, из виду так скрылса, она и нагонила. Пригонила ко второй сестры и спрашиват у ей: «Давно ле Иван-царевич проежжал. » — «А тогда проежжал, когда я репу рвала». — «Ох, давно». — «Не угодно ле тебе баенка истопить». — «Да как бы не угодно, давай истопи, не скоро ле у тебя помоюсь». Вот та побежала затопила тем же порядком, и пр.
А Иван-царевич гонил, гонил до своего коня догонил, да и опеть — был да нет. Как ле он на своё место утенулса, укрылса, она опять нагонила. «Неугодно ле тебе, баенка?» и пр. баба-яга дровец сухих наколола, а сама намётыват часто, чтобы доле их доспеть; вот страгии царь-девица побежала — ей пондравилось, что это скоро истопитче. Дождала баню, пошла и попарилась. Попила, поела и в уго́н погонила. А этот же Иван-царевич догонил до ростаней, да в ту дорогу и свернул, где голодному быть. А царь-девица догонила до ростаней и не знат, куды гонить, оттуль и назад поехала.
А этот Иван-царевич догонил до дому, где братья стрёщены и видит: кони братнины стоят. Выскочили и девицы. «Ах, Иван-царевич, твои братья у нас были, хлеба-соли ели, чай пили, милости просим и тебя». Вот Иван-царевич и пошел к им в дом и видит: шапки братнины на сничах висят, и думает: «Ах, сдесь однако нела́дитчя». Вот его за стол посадили, чаем напоили, а он-таки смекать стал. Стала говорить одна девица: «Не угодно ли со мной позабавитчя». — «Можно». — Сейчас взяла его за руку, повела в спальню, к той же кровати: «Давай, ложись». А Иван-царевич: «Нет, впереди молодой девки не ложатчя, должна наперёд девка лекчи». — Девка упираетчя, не ложитчя, он взял ей, да на кровать и бросил, она сейчас и полетела, пала в погреб. Народ закричали. «Хто такой пал». — «Я, здешня хозяйка-девка, пала, как-то приехал Иван-царевич да меня спихнул». Узнали хто, хватали за руку — руку оторвали, хто за ногу — ногу оторвали, хто за́ голову — голову оторвали. Иван-царевич выскочил к сестрам, стопта́л в пол: «Добывайте бра́тьей, а нет, дак я у вас головы отсеку!» Вот девки пошли на улечь, взяли копаре́ги, зачали подкоп делать. По́дкоп выкопали, вышло из погребу сорок молодцов. Этих девок успокоили, подписки с них взели, штобы они проежжих кормили-поили, дорогу указывали, а омману не делали. «А если будете, головы отсекём, и дом весь распустошим этта». Девки дали им подписки. Лошадей взяли молодцы и поехали, а этот Иван-царевич со своими братьями поехал обратно к ростаням. Братьям едёт и сказыват: «Я достал живу воду и мёртву и глазну, застанём-нет отча живого».
Приехали к растаням, Ивану-царевичу тежело стало, захотелось ему отдохнуть, говорит братьям: «Похраните коня, а я легу, усну». Лёг и заспал, а братья направили стеги́ и начели камень выворачивать; выворотили камень, а там по́д землю дыра, про́пась; взели Ивана-царевича сонного в пропась и спустили, а камень назад пропась не запружили. Коня да кису взели и уехали, сказали отцу: «Коня нашли, а брата не могли натти».
Началась весна, вдруг весной приходит к им карап, приехала страгия царь-девица, привезла двух отроков, стали клик кликать, просить виноватого. Тогда говорит царь: «Большой сын, Фёдор-царевич, съезди, не ты ле што ездил да нагрезил, да накуре́зил». Фёдор-царевич сел и поехал. Эти робятка увидали Фёдора-царевича и говорят: «Маминька, вон наш та́тенька идёт». — «Это не татенька, это ваш родимой дядюшка. Когда он на карап зайдёт, в ноги падите, штаны стените и наклещите, пускай он в чужу петлю не суетця». Так робятка и сделали и так хорошо ему по жопы нахлестали — поехал домой на брюхе лежит (и со вторым так же было). Поехал Иван-царевич, он взял, пал в смолу, в пе́рьи вывалялса и сделался, как чёрт мохнатой, и взял худу клячу водовозну, сел личом к хвосту, заворотил хвост, да рукой по дыры хлёщот, едет к кораблю. Эти робятки увидали, бегут и говорят: «О, мамушка, чёрт едет, чёрт». Она зглянула и говорит: «Нет, детушки, то татинька едёт, стащите его с лошадки, оммойте, да и сюда заведите». Робятка побежали, всего омыли, охитили, занесли на карап. «Здравствуй, Иван-царевич, я прибыла к тебе, должон ты со мной принять законной брак». У царя не пиво варить, не вино курить. Стали быть да жить, добра наживать, лихо избывать, да и теперь живут.
(Рассказано Вокуевым Анисимом Фёдоровичем)
Ончуков Николай Евгеньевич. Северные сказки: Архангельская и Олонецкая гг. СПб. 1908.
