Казачья песня
Казачья песня
Живые воспоминания о бурной и самобытной истории казачества отразились в своеобразном и многожанровом донском фольклоре.
Наиболее популярным видом народного творчества на Дону были и остаются песни. Казаки любили петь и были очень певучи. Особенно хорошо распевали они протяжные песни старины глубокой, песни тоски и удали казаков, поливших своей кровью родную землю. Их распевали на майдане, на свадьбе, на встречах и проводах и просто собирались поиграть песни до утра. Слагая песни, казаки вкладывали в них душу, любовно хранили и передавали из рода в род.
«Самобытный, старинный мотив плывет, как плывут вам навстречу ковылевые думающие степи.
Этот мотив грустен, как грустны бывают степи в недвижные летние вечера, и безбрежен, зовущий к чему- то далекому, далекому, как степи.
Каждый голос знает свое место в песне. Каждый поет «с душой», заливаясь, лаская любимые слова.
Казаки поют, как поэты, отдавая песне все искорки лучших чувств человека».
Так описывал казачье пение в одном из своих очерков 20-х годов писатель-драматург Н. Ф. Погодин.
В. Г. Белинский, высоко ценивший донские народные песни, отмечал в них верную передачу исторических фактов и тех событий, в (которых казаки принимали непосредственное участие.
Казаки пели о далеких временах казачьей вольности, о любимом герое Ермаке Тимофеевиче, об атамане казачьей голытьбы Степане Разине, о герое Краснощекове, о схватках с турчанином.
Много песен было посвящено Степану Разину, которого А. С. Пушкин называл единственным поэтическим лицом русской истории.
Песни о Разине слагались в кругу его сподвижников, в среде голутвенного казачества. Поэтому они проникнуты таким сочувствием к нему:
С исключительной любовью распевали казаки походные песни
С исключительной любовью распевали казаки походные песни. И грустил в них «батюшка славный тихий Дон, помутился он сверху донизу, распустивши сынов своих, ясных соколов, на борьбу с Бонапартом», и проклинал «добрый молодец, млад донской казак, злую сторонушку, что без ветру, без вихорю иссушила его».
В бой!
Пела песню казачка об одинокой бесправной жизни, уставши ждать милого из похода:
Чем-то наш батюшка славный тихий Дон украшен? Украшен-то наш тихий Дон молодыми вдовами. Чем-то наш батюшка тихий Дон цветен? Цветен наш батюшка славный тихий Дон сиротами. Чем-то во славном тихом Дону волна наполнена? Наполнена волна в тихом Дону отцовскими, материнскими слезами.
Раненый казак посылает коня на Дон:
В богатые песенные традиции, дошедшие до наших дней, органически вплетаются и новые песни, которые также воспевают любимых героев Дона, их воинские и трудовые подвиги.
В исполнении семейных и самодеятельных казачьих хоров звучат песни об участии казаков в гражданской и Великой Отечественной войнах, о Доне и его славе.
Вспомним всех героев Дона
Как повсюду в России, на Дону существовал обычай встречать весну традиционными играми, пением весенних любовно-лирических и шуточных песен, хороводами.
С наступлением теплых дней молодежь ходила по улице с песнями, водила хоровод (карагод, танок) и играла в весенние игры. Распространенной во многих хуторах и станицах была игра «А мы пашню пахали». Девушки становились в две прямые линии на небольшом расстоянии друг от друга. Начинала петь одна группа девушек и в такт песне медленно двигалась к другой группе. Пропев куплет и поклонившись, отходили, пятясь назад. С ответным куплетом в том же порядке двигалась другая группа. И так до конца песни.
В праздничные дни весны девушки и молодые женщины, украсив зеленую ветку разноцветными лентами и монистами, ходили с ней по улицам и играли любовные и лирические песни: «Ходила я, девочка, по борочку», «Да садочек мой», «Уж ты, сад-виноград», «Я посею лебеду на берегу» и другие.
Самым распространенным хороводом во всех станицах был торжественный, радостный «Плетень заплетать». Участники игры, взявшись за руки, пели:
При этом начинали заплетение. Крайняя пара справа поднимала руки, и под ними, как через ворота, проходил весь хоровод, начиная с крайней левой пары. После этого первая пара поворачивалась в сторону движения хоровода. Затем весь хоровод проходил под поднятыми руками второй, третьей пары, и так продолжалось, пока все не заплетались.
Тогда начинался новый куплет:
И под эти слова начиналось расплетение, заключавшееся в том, что хоровод все проделывал в обратном порядке. Расплетаться начинала та пара, которая заплелась последней. Крайний из нее поворачивался налево, проходил под руками второго и третьего играющего, за ним выплетался второй и вместе с первым проходил под руками третьего и четвертого. Так продолжалось до тех пор, пока все не расплетались.
Общественный праздник
Все вдруг приседали, а вожатый спрашивал старика в центре хоровода:
— Дедушка, не поспел ли манок?
Общественный праздник
Этот обычай в некоторой степени повторился в станице в первую колхозную весну 1930 года».
Представления, в которых звучали мотивы казачьей вольницы, борьбы за лучшую долю, находили живой отклик в сердцах как исполнителей, так и зрителей и воспринимались всегда с огромным энтузиазмом.
В хуторах драму «Ермак» представляли прямо на улицах, под открытым небом. Участники надевали казачью форму и играли на площадке, которую тесно окружал народ. Чтобы изобразить струг, они садились на Землю в два ряда и делали вид, что гребут веслами.?
Наиболее ярко вольнолюбивые традиции казачества отразились в играх на масленицу, продолжавшуюся в течение нескольких дней.
Как пишут В. Головачев и Б. Лащилин в книге «Народный театр на Дону» (Ростиздат, 1947), на время представления в станице действовали законы казачьей вольницы, и вся власть переходила к избранным кругом гулебному атаману, есаулу, казначею и колымаге. Гулебный атаман отвечал за поведение каждого казака не только перед участниками игры, но и перед станичным правлением. Исполнителем его поручений был есаул. В обязанности казначея вменялось хранить войсковую казну и отвечать за денежные сборы и за дарственные суммы. Колымага имел лошадь с упряжью, сани и сорокаведерную бочку, которая ежедневно наполнялась даровым вином.
Во время игры устанавливалась военная дисциплина. Нарушителей наказывали: заставляли пробежать босиком по улице под смех толпы, а при вторичном нарушении с позором исключали из игры.
Женщины в гулебную компанию не допускались, от них разрешалось только принимать пищу для общего котла, поскольку во время игры устраивалась ссыпчина (складчина).
Игра открывалась парадным шествием казаков, которые появлялись с лихой, развеселой песней:
Гулебный атаман на лучшем коне ехал впереди, а вслед за войском верхом на бочке ехал колымага.
Все население станицы должно было встречать «казачью вольницу», зазывать гостей, угощать хлебом-солью, вином. Более щедрые хозяева ставили вино ведрами, и колымага сливал его в бочку.
Казаки начинали показывать казачью удаль. Отчаянно джигитуя, они скакали по улицам. На всем скаку схватывали брошенную на землю шапку, делали стойку на крупе лошади, а затем спускались ей под живот, выхватывали из толпы молодую казачку, делая вид, что похищают ее.
Представления продолжались на протяжении всей масленой недели, а по истечении ее казаки садились на коней и проезжали с песнями по улицам: начиналось прощание.
Гулебный атаман, кланяясь казакам в ноги, просил прощения за вольные и невольные обиды. Все целовались и разъезжались до будущего года.
Удалые пляски
Излюбленным героем донской народной комедии был плутоватый казак по имени Чигуша, Чига.
Излюбленным героем донской народной комедии был плутоватый казак по имени Чигуша
Фарсы разыгрывались на масленице, на гуляньях и свадьбах. Некоторые из них входили в репертуар народных театров.
К острым сатирическим фарсам, комедиям примыкал казацкий кукольный театр. Наибольшей популярностью среди донских кукольников пользовался казак Кондаков, создавший кукольный театр на Хопре в 80-х годах прошлого века. Донской кукольный театр имел две мужские и две женские куклы в казачьих костюмах. До начала представления в комнате, соседней с горницей, на полу расстилали большую полсть, на которую садился водитель кукол. Его покрывали редким пологом, с тем чтобы он мог видеть движение кукол. Руки водителя просовывались через прорези в пологе, и на них надевались куклы. После этих приготовлений четверо дюжих казаков брали полсть за углы и вносили водителя в горницу, где обычно проходило представление. По окончании представления его также уносили. Каждое кукольное представление сопровождалось игрой двух гармоний, нескольких бубнов, литавр и трензелей.
Время появления рылешников на Дону неизвестно. Очень давно заходили на Дон слепцы-лирники с поводырями и играли грустно-протяжные песни на ярмарках и религиозных праздниках. Предание связывает появление рылешников на Дону с именами казаков Позднышева и Быкадорова (по прозвищу Безрук). Про Безрука сложилась молва, что он был замечательным игроком на рыле. Именно он якобы научил казаков играть на этом инструменте.
Каждый рылешник был превосходным песенником и хорошим столярным мастером. Изготавливая для себя инструмент, он передавал его по наследству вместе со своим ремеслом. Гудошники-песенники приглашались на свадьбы, на станичные торжественные праздники. В станичных правлениях специально для этих случаев хранились общественные гудки.
Кроме песен на Дону бытовало много пословиц и поговорок, в которых отражались неписаные законы казачьей вольницы:
Пользовалась повсеместно популярностью не только на Дону, но и по всей России пословица: напекли и наварили, как на Меланьину свадьбу. Она связана с действительным историческим фактом. Войсковой атаман Степан Ефремов, проходя однажды по базару Черкасска, увидел за прилавком молодую красивую казачку Меланью Карповну, обратившую на себя его внимание бойкой речью и редкой находчивостью. Атаман приказал ей выйти за него замуж, и вскоре была сыграна пышная свадьба. Яств и питья было приготовлено для этого торжества такое множество, что пиршество продолжалось несколько недель.
Казаки были отличными всадниками и любили коня. Не случайно возникли также пословицы:
Тесное общение с восточными народами отразилось на названиях городков и станиц: Нагавкин, Курман-Яр, Курман-Яр Нижний (отсюда Курмоярская станица) и др. В быт донских казаков вошли заимствованные слова: каймак, арьян, каюк, кизяк, казан, чембур. У казаков Нижнего и Среднего Дона на основе русского и украинского говоров сложился своеобразный говор с мягким произношением.
Основу казачества составляли русские. Но в состав их влились люди и других национальностей, что и запечатлелось в некоторых старинных казачьих фамилиях. На Дону жили Грузиновы, Фицхелауровы, Кондауровы, Ахановы, Зембулатовы, Муратовы, Сариновы, Кирсановы, Калмыковы, Кунделековы, Ляховы, Поляковы, Литвиновы, Грековы, Номикосовы. Очень распространены были фамилии украинского происхождения, например: Александренков, Жученков, Григоренков, Павленков, Тарасенков, Иванчуков, Сенчуков, Стецков, Панычев.
Есть интересные предания о происхождении донских фамилий. Фамилию Бурдюговых предание связывает с пребыванием Петра I на Дону. После взятия крепости Азов в 1696 году Петр I заночевал как-то в Манычском городке. Наутро из степей вернулся казачий разъезд. Царь, заинтересовавшись рассказами вернувшихся казаков о столкновении с черкесами и одержанной победе, обратил внимание на полугодовалого черкесского мальчика. Ребенок сидел в казачьем бурдюге для воды, от куда видна была лишь его голова с живыми черными глазками. Петр I приказал вынуть мальчика из кожаного мешка и, подняв его на руки, сказал: «Назовем его Петром и дадим прозвище Бурдюгов».
Из поколения в поколение передавались старинные рассказы о том, как казаки под предводительством Ермака Тимофеевича помогли Ивану Грозному взять Казань. Предание повествует следующее. Настреляли казаки птиц-баб (пеликанов) и, украсившись с ног до головы их перьями, вооружившись копьями, ружьями, саблями, луками и стрелами, пошли под Казань. Своим необычным устрашающим видом они удивили русское войско и царя. Прибывший к ним боярин спросил, люди они или привидения, на что казаки ответили, что русские вольные люди с Дона пришли, чтобы царю московскому помочь Казань взять. В предании рассказывается, как казаки сделали подкоп, первыми проникли в город и вызвали панику, произведя ужас на жителей, принявших их за страшных чудовищ. А когда Казань была взята и царь хотел щедро одарить казаков, они ничего не взяли, а просили: «Чтобы только пожалованы были рекою Доном до тех мест, как им надобно. Он им реку оную пожаловал и грамотою утвердить изволил с тем, что кто буде дерзнет сих донских казаков с мест их сбивать, тот да будет проклят во веки веков». (А. Ригельман. «История, или повествование о донских казаках».)
Победа
Есть и песенный вариант предания:
Со времен восстания Степана Разина рассказывали на Дону о кладах Степана Разина. Предания эти берут начало от действительного исторического факта. Участник восстания брат Степана Фрол Разин сообщил на допросе о кладах, запрятанных им в землю по указу Разина. «А про письма сказал. письма у брата его были к нему присланы откуда ни есть и всякие, что у него ни были, то все брат его Стенька ухоронил в землю. поклал в кувшин в денежной и, засмоля, закопал в землю на острову реки Дон на урочище на Прорве под вербою, а та де верба крива посередки, а около ея густые вербы, а того де острова вкруг версты две или три». Посланная экспедиция во главе с дьяками во многих местах искала и не нашла.
В многочисленных преданиях о кладах Степана Разина звучит мотив непобедимости и силы Разина как защитника народных интересов. Рассказывали в станицах, что Разин берег сокровища для простых людей и поэтому запрятал их в потаенных местах, а казаки, знавшие приметы этих мест, давно уж умерли. Другие говорили, что спрятан клад на Волге, на бугре Стеньки Разина, в подземелье, и стережет его девица несказанной красоты.
Один мужичок узнал, что они лежат в горе, отыскал место, дождался полночи и стал копать землю и разворачивать каменья; дошел уже он до плиты, закрывавшей заветные бочки, да как-то взглянул на противоположную сторону горы и видит он: идет на него войско, так стройно, ружья все направлены прямо на него.
Он бросил все и бежал домой без оглядки; на другой день мужичок пошел на гору, но не нашел ни скребка, ни лопаты. Если бы он не струсил, то, без сомнения, клад достался бы ему».
В другом предании Пугачев будат свой заветный передает верным людям, чтобы они надежно припрятали его в потайной пещере. На булате высечены слова: «Кто булат изоймет, тот и правду найдет». Правда та была далеко запрятана и закована железными цепями. И только волшебным булатом Пугачева можно было ее выручить.
Излюбленный мотив волшебных кладов присутствует и в преданиях о Кондратам Булавине.
В одном из преданий, записанном фольклористом Б. С. Лащилиным на Хопре, рассказывается, что Кондратий Булавин от богатых и жадных людей спрятал войсковую казну в надежном месте Пристанского городка. Городок был сожжен царскими войсками, но заветный клад отыскать не удалось. Прошли годы. На этом месте поселился богатый казак дворянин Родионов и решил
отыскать клад. Нанял мужиков и следил за ними, но не уследил. К ним явился сам Булавин и сказал: «Запомните, что свой клад я, Кондратий Афанасьевич Булавин, жалую вам, простым мужикам, не хочу, чтобы попал в дворянские руки». И не дался клад в жадные руки богатеев, не пришлось барину попользоваться войсковой казной.
Казаки-некрасовцы, вернувшиеся на родину, хранят рассказы об атамане Некрасове, его заветах и созданной им общине. Чаяния о счастливой жизни воплотили некрасовцы в рассказах о городе Игната, который стоит далеко за пещаным морем:
Помнят о них и о лучших донских традициях жители обновленных хуторов и станиц, помнят и поют веселые и печальные старинные казачьи песни об удали и походах, о нелегкой жизни, о любви к Дону, который все так же плещет тихой волной на просторах южной степи.
Новак Л., Фрадкина Н. Как у нас-то было на тихом Дону Историко-этнографический очерк.
—>
| Доставка: | |
| по городу: | Самовывоз. |
| по стране и миру: | Стоимость доставки по стране узнавайте у продавца. |
| Покупая несколько лотов продавца, Вы экономите на доставке. Лоты доставляются одним отправлением. | |
| Оплата: Наличные, Банковский перевод, Банковская карта, Яндекс.Деньги. | |
| Состояние товара: | Б/у. |
| №182223074 |
Авторы: Новак Л., Фрадкина Н.
Издательство: Ростовское книжное издательство.
Место издания: Ростов-на-Дону:
Тип переплёта: Твердый переплет.
Год издания: 1985
Формат: Уменьшенный формат.
Состояние: Очень хорошее.
Количество страниц: 128с.
Код хранения: 146
Аннотация:
Авторы раскрывают своеобразие быта донских казаков и исторические корни, объясняющие особенности их материальной и духовной жизни. В популярной форме даны описания одежды, построек, обычаев, бытовавших на Дону, рассказывается о фольклоре, сохранившемся до наших дней. Иллюстрации хорошо дополняют содержание.
Условия оплаты и доставки:
Средняя стоимость почтовой доставки сотавляет 200 руб.
Точная стоимость доставки будет рассчитана исходя из веса купленных лотов и действующих почтовых тарифов.
Она может отличаться как в большую, так и в меньшую сторону.
Способы оплаты: Перевод на карту Сбербанка, Яндекс-Деньги.
Оплата заказа в течение 3-х дней.
Все вопросы по состоянию и т.п. задавать только до заказа.
Дополнительные фото на лоты стоимостью до 300 руб. не делаются.
За границу заказы не отправляем.
Как у нас то было на тихом дону книга
© М. А. Шолохов (наследник), 2014
© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014
Книга первая
Не сохами-то славная землюшка наша распахана…
Распахана наша землюшка лошадиными копытами,
А засеяна славная землюшка казацкими головами,
Украшен-то наш тихий Дон молодыми вдовами.
Цветен наш батюшка тихий Дон сиротами,
Наполнена волна в тихом Дону отцовскими,
материнскими слезами.
Ой ты, наш батюшка тихий Дон!
Ой, что же ты, тихий Дон, мутнехонек течешь?
Ах, как мне, тиху Дону, не мутну течи!
Со дна меня, тиха Дона, студены ключи бьют,
Посередь меня, тиха Дона, бела рыбица мутит.
Часть первая
Мелеховский двор – на самом краю хутора. Воротца со скотиньего база ведут на север к Дону. Крутой восьмисаженный спуск меж замшелых в прозелени меловых глыб, и вот берег: перламутровая россыпь ракушек, серая изломистая кайма нацелованной волнами гальки и дальше – перекипающее под ветром вороненой рябью стремя Дона. На восток, за красноталом гуменных плетней, – Гетманский шлях, полынная проседь, истоптанный конскими копытами бурый, живущо́й придорожник, часовенка на развилке; за ней – задернутая текучим маревом степь. С юга – меловая хребтина горы. На запад – улица, пронизывающая площадь, бегущая к займищу.
В предпоследнюю турецкую кампанию вернулся в хутор казак Мелехов Прокофий. Из Туретчины привел он жену – маленькую, закутанную в шаль женщину. Она прятала лицо, редко показывая тоскующие одичалые глаза. Пахла шелковая шаль далекими неведомыми запахами, радужные узоры ее питали бабью зависть. Пленная турчанка сторонилась родных Прокофия, и старик Мелехов вскоре отделил сына. В курень его не ходил до смерти, не забывая обиды.
Прокофий обстроился скоро: плотники срубили курень, сам пригородил базы для скотины и к осени увел на новое хозяйство сгорбленную иноземку-жену. Шел с ней за арбой с имуществом по хутору – высыпали на улицу все, от мала до велика. Казаки сдержанно посмеивались в бороды, голосисто перекликались бабы, орда немытых казачат улюлюкала Прокофию вслед, но он, распахнув чекмень, шел медленно, как по пахотной борозде, сжимал в черной ладони хрупкую кисть жениной руки, непокорно нес белесо-чубатую голову, – лишь под скулами у него пухли и катались желваки да промеж каменных, по всегдашней неподвижности, бровей проступал пот.
С той поры редко видели его в хуторе, не бывал он и на майдане. Жил в своем курене, на отшибе у Дона, бирюком. Гутарили про него по хутору чудно́е. Ребятишки, пасшие за прогоном телят, рассказывали, будто видели они, как Прокофий вечерами, когда вянут зори, на руках носил жену до Татарского ажник кургана. Сажал ее там на макушке кургана, спиной к источенному столетиями ноздреватому камню, садился с ней рядом, и так подолгу глядели они в степь. Глядели до тех пор, пока истухала заря, а потом Прокофий кутал жену в зипун и на руках относил домой. Хутор терялся в догадках, подыскивая объяснение таким диковинным поступкам, бабам за разговорами поискаться некогда было. Разно гутарили и о жене Прокофия: одни утверждали, что красоты она досель невиданной, другие – наоборот. Решилось все после того, как самая отчаянная из баб, жалмерка Мавра, сбегала к Прокофию будто бы за свежей накваской. Прокофий полез за накваской в погреб, а за это время Мавра и разглядела, что турчанка попалась Прокофию последняя из никудышных…
Спустя время раскрасневшаяся Мавра, с платком, съехавшим набок, торочила на проулке бабьей толпе:
– И что он, милушки, нашел в ней хорошего? Хоть бы баба была, а то так… Ни заду, ни пуза, одна страма. У нас девки глаже ее выгуливаются. В стану – перервать можно, как оса; глазюки – черные, здоровющие, стригеть ими, как Сатана, прости Бог. Должно, на сносях дохаживает, ей-бо!
– На сносях? – дивились бабы.
– Кубыть, не махонькая, сама трех вынянчила.
– С лица-то? Желтая. Глаза тусменныи, – небось не сладко на чужой сторонушке. А ишо, бабоньки, ходит-то она… в Прокофьевых шароварах.
– Ну-у. – ахали бабы испуганно и дружно.
– Сама видала – в шароварах, тольки без лампасин. Должно, буднишние его подцепила. Длинная на ней рубаха, а из-под рубахи шаровары, в чулки вобратые. Я как разглядела, так и захолонуло во мне…
Шепотом гутарили по хутору, что Прокофьева жена ведьмачит. Сноха Астаховых (жили Астаховы от хутора крайние к Прокофию) божилась, будто на второй день Троицы, перед светом, видела, как Прокофьева жена, простоволосая и босая, доила на их базу корову. С тех пор ссохлось у коровы вымя в детский кулачок, отбила от молока и вскоре издохла.
В тот год случился небывалый падеж скота. На стойле возле Дона каждый день пятнилась песчаная коса трупами коров и молодняка. Падеж перекинулся на лошадей. Таяли конские косяки, гулявшие на станичном отводе. И вот тут-то прополз по проулкам и улицам черный слушок…
С хуторского схода пришли казаки к Прокофию.
Хозяин вышел на крыльцо, кланяясь.
– За чем добрым пожаловали, господа старики?
Толпа, подступая к крыльцу, немо молчала.
Наконец один подвыпивший старик первый крикнул:
– Волоки нам свою ведьму! Суд наведем.
Прокофий кинулся в дом, но в сенцах его догнали. Рослый батареец, по уличному прозвищу – Люшня, стукал Прокофия головой о стену, уговаривал:
– Не шуми, не шуми, нечего тут. Тебя не тронем, а бабу твою в землю втолочим. Лучше ее уничтожить, чем всему хутору без скотины гибнуть. А ты не шуми, а то головой стену развалю!
– Тяни ее, суку, на баз. – гахнули у крыльца.
Полчанин Прокофия, намотав на руку волосы турчанки, другой рукой зажимая рот ее, распяленный в крике, бегом протащил ее через сени и кинул под ноги толпе. Тонкий вскрик просверлил ревущие голоса.
Прокофий раскидал шестерых казаков и, вломившись в горницу, сорвал со стены шашку. Давя друг друга, казаки шарахнулись из сенцев. Кружа над головой мерцающую, взвизгивающую шашку, Прокофий сбежал с крыльца. Толпа дрогнула и рассыпалась по двору.
У амбара Прокофий настиг тяжелого в беге батарейца Люшню и сзади, с левого плеча наискось, развалил его до пояса. Казаки, выламывавшие из плетня колья, сыпанули через гумно в степь.
Через полчаса осмелевшая толпа подступила ко двору. Двое разведчиков, пожимаясь, вошли в сенцы. На пороге кухни, подплывшая кровью, неловко запрокинув голову, лежала Прокофьева жена; в прорези мученически оскаленных зубов ее ворочался искусанный язык. Прокофий, с трясущейся головой и остановившимся взглядом, кутал в овчинную шубу попискивающий комочек – преждевременно родившегося ребенка.
Жена Прокофия умерла вечером этого же дня. Недоношенного ребенка, сжалившись, взяла бабка, Прокофьева мать.
Его обложили пареными отрубями, поили кобыльим молоком и через месяц, убедившись в том, что смуглый турковатый мальчонок выживет, понесли в церковь, окрестили. Назвали по деду Пантелеем. Прокофий вернулся с каторги через двенадцать лет. Подстриженная рыжая с проседью борода и обычная русская одежда делали его чужим, непохожим на казака. Он взял сына и стал на хозяйство.
Пантелей рос исчерна-смуглым, бедовым. Схож был на мать лицом и подбористой фигурой.
Женил его Прокофий на казачке – дочери соседа.
С тех пор и пошла турецкая кровь скрещиваться с казачьей. Отсюда и повелись в хуторе горбоносые, диковато-красивые казаки Мелеховы, а по-уличному – Турки.
Похоронив отца, въелся Пантелей в хозяйство: заново покрыл дом, прирезал к усадьбе с полдесятины гулевой земли, выстроил новые сараи и амбар под жестью. Кровельщик по хозяйскому заказу вырезал из обрезков пару жестяных петухов, укрепил их на крыше амбара. Веселили они мелеховский баз беспечным своим видом, придавая и ему вид самодовольный и зажиточный.
Под уклон сползавших годков закряжистел Пантелей Прокофьевич: раздался в ширину, чуть ссутулился, но все же выглядел стариком складным. Был сух в кости, хром (в молодости на императорском смотру на скачках сломал левую ногу), носил в левом ухе серебряную полумесяцем серьгу, до старости не слиняли на нем вороной масти борода и волосы, в гневе доходил до беспамятства и, как видно, этим раньше времени состарил свою когда-то красивую, а теперь сплошь опутанную паутиной морщин, дородную жену.
Старший, уже женатый сын его Петро напоминал мать: небольшой, курносый, в буйной повители пшеничного цвета волос, кареглазый; а младший, Григорий в отца попер: на полголовы выше Петра, хоть на шесть лет моложе, такой же, как у бати, вислый коршунячий нос, в чуть косых прорезях подсиненные миндалины горячих глаз, острые плиты скул обтянуты коричневой румянеющей кожей. Так же сутулился Григорий, как и отец, даже в улыбке было у обоих общее, звероватое.
Дуняшка – отцова слабость – длиннорукий, большеглазый подросток, да Петрова жена Дарья с малым дитем – вот и вся мелеховская семья.
Редкие в пепельном рассветном небе зыбились звезды. Из-под туч тянул ветер. Над Доном на дыбах ходил туман и, пластаясь по откосу меловой горы, сползал в яры серой безголовой гадюкой. Левобережное Обдонье, пески, ендовы, камышистая непролазь, лес в росе – полыхали исступленным холодным заревом. За чертой, не всходя, томилось солнце.
В мелеховском курене первый оторвался ото сна Пантелей Прокофьевич. Застегивая на ходу ворот расшитой крестиками рубахи, вышел на крыльцо. Затравевший двор выложен росным серебром. Выпустил на проулок скотину. Дарья в исподнице пробежала доить коров. На икры белых босых ее ног молозивом брызгала роса, по траве через баз лег дымчатый примятый след.
Пантелей Прокофьевич поглядел, как прямится примятая Дарьиными ногами трава, пошел в горницу.
На подоконнике распахнутого окна мертвенно розовели лепестки отцветавшей в палисаднике вишни. Григорий спал ничком, кинув наотмашь руку.
– Гришка, рыбалить поедешь?
– Чего ты? – шепотом спросил тот и свесил с кровати ноги.
– Поедем, посидим зорю.
Григорий, посапывая, стянул с подвески будничные шаровары, вобрал их в белые шерстяные чулки и долго надевал чирик, выправляя подвернувшийся задник.
– А приваду маманя варила? – сипло спросил он, выходя за отцом в сенцы.
– Варила. Иди к баркасу, я зара́з.
Старик ссыпал в кубышку распаренное пахучее жито, по-хозяйски смел на ладонь упавшие зерна и, припадая на левую ногу, захромал к спуску. Григорий, нахохлясь, сидел в баркасе.
– К Черному яру. Спробуем возле энтой ка́рши, где надысь сидели.
Баркас, черканув кормою землю, осел в воду, оторвался от берега. Стремя понесло его, покачивая, норовя повернуть боком. Григорий, не огребаясь, правил веслом.
– А вот на середку выберемся.
Пересекая быстрину, баркас двинулся к левому берегу. От хутора догоняли их глухие на воде петушиные переклики. Чертя бортом черный хрящеватый яр, лежавший над водой урубом, баркас причалил к котловине. Саженях в пяти от берега виднелись из воды раскоряченные ветви затонувшего вяза. Вокруг него коловерть гоняла бурые комья пены.
– Разматывай, а я заприважу, – шепнул Григорию отец и сунул ладонь в парное зевло кубышки.
Жито четко брызнуло по воде, словно кто вполголоса шепнул – «шик!». Григорий нанизал на крючок взбухшие зерна, улыбнулся.
– Ловись, ловись, рыбка большая и малая.
Леса, упавшая в воду кругами, вытянулась струной и снова ослабла, едва грузило коснулось дна. Григорий ногой придавил конец удилища, полез, стараясь не шелохнуться, за кисетом.
– Не будет, батя, дела… Месяц на ущербе.
Старик закурил, поглядел на солнце, застрявшее по ту сторону коряги.
– Сазан, он разно берет. И на ущербе иной раз возьмется.
– Чýтно, мелочь насадку обсекает, – вздохнул Григорий.
Возле баркаса, хлюпнув, схлынула вода, и двухаршинный, словно слитый из красной меди, сазан со стоном прыгнул вверх, сдвоив по воде изогнутым лопушистым хвостом. Зернистые брызги засеяли баркас.
– Теперя жди! – Пантелей Прокофьевич вытер рукавом мокрую бороду.
Около затонувшего вяза, в рукастых оголенных ветвях одновременно выпрыгнули два сазана; третий, поменьше, ввинчиваясь в воздух, настойчиво раз за разом бился у яра.
Григорий нетерпеливо жевал размокший конец самокрутки. Неяркое солнце стало в полдуба. Пантелей Прокофьевич израсходовал всю приваду и, недовольно подобрав губы, тупо глядел на недвижный конец удилища.
Григорий выплюнул остаток цигарки, злобно проследил за стремительным его полетом. В душе он ругал отца за то, что разбудил спозаранку, не дал выспаться. Во рту от выкуренного натощак табаку воняло припаленной щетиной. Нагнулся было зачерпнуть в пригоршню воды, – в это время конец удилища, торчавший на пол-аршина от воды, слабо качнулся, медленно пополз книзу.
– Засекай! – выдохнул старик.
Григорий, встрепенувшись, потянул удилище, но конец стремительно зарылся в воду, удилище согнулось от руки обручем. Словно воротом, огромная сила тянула вниз тугое красноталовое удилище.
– Держи! – стонал старик, отпихивая баркас от берега.
Григорий силился поднять удилище и не мог. Сухо чмокнув, лопнула толстая леса. Григорий качнулся, теряя равновесие.
– Ну и бугай! – пришептывал Пантелей Прокофьевич, не попадая жалом крючка в насадку.
Взволнованно посмеиваясь, Григорий навязал новую лесу, закинул.
Едва грузило достигло дна, конец погнуло.
– Вот он, дьявол. – хмыкнул Григорий, с трудом отрывая от дна метнувшуюся к стремнине рыбу.
Леса, пронзительно брунжа, зачертила воду, за ней косым зеленоватым полотном вставала вода. Пантелей Прокофьевич перебирал обрубковатыми пальцами держак черпала.
– Заверни его на воду! Держи, а то пилой рубанет!
Большой изжелта-красный сазан поднялся на поверхность, вспенил воду и, угнув тупую лобастую голову, опять шарахнулся вглубь.
– Давит, аж рука занемела… Нет, погоди!
– Гляди, под баркас не пущай. Гляди!
Переводя дух, подвел Григорий к баркасу лежавшего на боку сазана. Старик сунулся было с черпалом, но сазан, напрягая последние силы, вновь ушел в глубину.
– Голову ему подымай! Нехай глотнет ветру, он посмирнеет.
Выводив, Григорий снова подтянул к баркасу измученного сазана. Зевая широко раскрытым ртом, тот ткнулся носом в шершавый борт и стал, переливая шевелящееся оранжевое золото плавников.
– Отвоевался! – крякнул Пантелей Прокофьевич, поддевая его черпалом.
Посидели еще с полчаса. Стихал сазаний бой.
– Сматывай, Гришка. Должно, последнего запрягли, ишо не дождемся.
Собрались. Григорий оттолкнулся от берега. Проехали половину пути. По лицу отца Григорий видел, что хочет тот что-то сказать, но старик молча поглядывал на разметанные под горой дворы хутора.
– Ты, Григорий, вот что… – нерешительно начал он, теребя завязки лежавшего под ногами мешка, – примечаю, ты, никак, с Аксиньей Астаховой…
Григорий густо покраснел, отвернулся. Воротник рубахи, врезаясь в мускулистую прижженную солнцегревом шею, выдавил белую полоску.
– Ты гляди, парень, – уже жестко и зло продолжал старик, – я с тобой не так загутарю. Степан нам сосед, и с его бабой не дозволю баловать. Тут дело могет до греха взыграть, а я наперед упреждаю: примечу – запорю!
Пантелей Прокофьевич ссучил пальцы в узловатый кулак, – жмуря выпуклые глаза, глядел, как с лица сына сливала кровь.
– Наговоры, – глухо, как из воды, буркнул Григорий и прямо в синеватую переносицу поглядел отцу.
– Мало что люди гутарют…
Григорий слег над веслом. Баркас заходил скачками. Завитушками заплясала люлюкающая за кормой вода.
До пристани молчали оба. Уже подъезжая к берегу, отец напомнил:
– Гляди, не забудь, а нет – с нонешнего дня прикрыть все игрища. Чтоб с базу ни шагу. Так-то!
Промолчал Григорий. Примыкая баркас, спросил:
– Понеси купцам продай, – помягчел старик, – на табак разживешься.
Покусывая губы, шел Григорий позади отца. «Выкуси, батя, хоть стреноженный уйду ноне на игрище», – думал, злобно обгрызая глазами крутой отцовский затылок.
Дома Григорий заботливо смыл с сазаньей чешуи присохший песок, продел сквозь жабры хворостинку.
У ворот столкнулся с давнишним другом-одногодком Митькой Коршуновым. Идет Митька, играет концом наборного пояска. Из узеньких щелок желто маслятся круглые с наглинкой глаза. Зрачки – кошачьи, поставленные торчмя, оттого взгляд Митькин текуч, неуловим.
– Нонешняя добыча. Купцам несу.
Митька на глазок взвесил сазана.
– С половиной. На безмене прикинул.
– Возьми с собой, торговаться буду.
– Сладимся, нечего впустую брехать.
От обедни рассыпался по улицам народ.
По дороге рядышком вышагивали три брата по кличке Шамили.
Старший, безрукий Алексей, шел в середине. Тугой воротник мундира прямил ему жилистую шею, редкая, курчавым клинышком, бороденка задорно топорщилась вбок, левый глаз нервически подмаргивал. Давно на стрельбище разорвало в руках Алексея винтовку, кусок затвора изуродовал щеку. С той поры глаз к делу и не к делу подмигивает; голубой шрам, перепахивая щеку, зарывается в кудели волос. Левую руку оторвало по локоть, но и одной крутит Алексей цигарки искусно и без промаха: прижмет кисет к выпуклому заслону груди, зубами оторвет нужный клочок бумаги, согнет его желобком, нагребет табаку и неуловимо поведет пальцами, скручивая. Не успеет человек оглянуться, а Алексей, помаргивая, уже жует готовую цигарку и просит огоньку.
Хоть и безрукий, а первый в хуторе кулачник. И кулак не особенно чтоб особенный – так, с тыкву-травянку величиной; а случилось как-то на пахоте на быка осерчать, кнут затерялся, – стукнул кулаком – лег бык на борозде, из ушей кровь, насилу отлежался. Остальные братья – Мартин и Прохор – до мелочей схожи с Алексеем. Такие же низкорослые, шириной в дуб, только рук у каждого по паре.
Григорий поздоровался с Шамилями, Митька прошел, до хруста отвернув голову. На Масленице в кулачной стенке не пожалел Алешка Шамиль молодых Митькиных зубов, махнул наотмашь, и выплюнул Митька на сизый, изодранный кованными каблуками лед два коренных зуба.
Равняясь с ними, Алексей мигнул раз пять подряд.
– Пару быков да жену в придачу.
Алексей, щурясь, замахал обрубком руки:
– Чудак, ах, чудак. Ох-хо-ха, жену… А приплод возьмешь?
– Себе на завод оставь, а то Шамили переведутся, – зубоскалил Григорий.
Гусь вертел шеей, презрительно жмурил бирюзинку глаза.
В кругу рядом махал руками седенький, с крестами и медалями, завесившими грудь, старичок.
– Наш дед Гришака про турецкую войну брешет. – Митька указал глазами. – Пойдем послухаем?
– Покель будем слухать – сазан провоняется, распухнет.
– Распухнет – весом прибавит, нам выгода.
На площади, за пожарным сараем, где рассыхаются пожарные бочки с обломанными оглоблями, зеленеет крыша моховского дома. Шагая мимо сарая, Григорий сплюнул и зажал нос. Из-за бочки, застегивая шаровары – пряжка в зубах, – вылезал старик.
– Приспичило? – съязвил Митька.
Старик управился с последней пуговицей и вынул изо рта пряжку.
– Носом навтыкать бы надо! Бородой! Бородой! Чтоб старуха за неделю не отбанила.
– Я тебе, стерва, навтыкаю! – обиделся старик.
Митька стал, щуря кошачьи глаза, как от солнца.
– Ишь ты, благородный какой. Сгинь, сукин сын! Что присучился? А то и ремнем!
Посмеиваясь, Григорий подошел к крыльцу моховского дома. Перила – в густой резьбе дикого винограда. На крыльце пятнистая ленивая тень.
– Во, Митрий, живут люди…
– Ручка и то золоченая. – Митька приоткрыл дверь на террасу и фыркнул: – Деда бы энтого направить сюда…
– Кто там? – окликнули их с террасы.
Робея, Григорий пошел первый. Крашеные половицы мел сазаний хвост.
В плетеной качалке – девушка. В руке блюдце с клубникой. Григорий молча глядел на розовое сердечко полных губ, сжимавших ягодку. Склонив голову, девушка оглядывала пришедших.
На помощь Григорию выступил Митька. Он кашлянул.
– Рыбы? Я сейчас скажу.
Она качнула кресло, вставая, – зашлепала вышитыми, надетыми на босые ноги туфлями. Солнце просвечивало белое платье, и Митька видел смутные очертания полных ног и широкое волнующееся кружево нижней юбки. Он дивился атласной белизне оголенных икр, лишь на круглых пятках кожа молочно желтела.
