Говорит Радиостанция Освобождение: К истории первого дня вещания
Иван Толстой: Ровно 60 лет назад, рано утром 1 марта 1953 года в нашем эфире, на тогда еще очень коротких волнах прозвучали такие слова:
Диктор: Слушайте! Слушайте! Сегодня начинает свои передачи новая Радиостанция Освобождение!
Иван Толстой: Десять лет тому назад, когда я готовил радиоцикл «Полвека в эфире», я тоже рассказывал о самом первом дне нашей работы. И я говорил тогда, что первую передачу вел наш знаменитый диктор Сергей Дубровский. Но это, как я позднее понял, было неправдой. Другой человек был у нашего микрофона, не рыцарь антисоветской радиопропаганды, а страшный для многих и тлетворный советский агент. Более того, кое-кто до сих пор уверен, что наш первый диктор впоследствии стал убийцей. Так это или не так, мы попробуем сегодня разобраться.
Но зачем же я назвал этого человека Сергеем Дубровским? Я был введен в заблуждение, и у заблуждения этого были некоторые корни.
Чтобы понять их, надо поставить вещи на свои места, поговорить о смысле возникновения – шесть десятилетий тому назад – большой станции, вещающей на десятках языков порабощенных, как тогда говорилось, народов. Кто и зачем создал наше радио? Почему первая передача получилась такой, а не иной? И кто же произнес в микрофон первые слова?
В эфире передача «Говорит Радиостанция Освобождение: К истории первого дня вещания».
Звучит Гимн Свободной России, написанный композитором Александром Гречаниновым еще в дни Февральской революции 1917 года. Мы обратимся попозже к этому произведению, которое наши звукорежиссеры на протяжении 60-лет брали для написания на его основе радио-позывных.
Послевоенная политическая активность русских эмигрантов стояла на трех основных китах.
Кит первый. Европа, развороченная Европа 40-х годов ежедневно давала пример неустроенности, неокончательности послевоенного мира. Побеждены были только вермахт и нацизм, но был совершенно неясен международный политический уклад, мало просматривались судьбы отдельных правительств, партий и движений. В этой внутренне подвижной, нестабильной ситуации, при постоянных разговорах о неизбежности Третьей мировой войны, перемещенные лица, дипийцы (DP – Displaced Persons и шире – многие русские эмигранты вообще) ощущали повышенное внимание к себе.
Экономически они невероятно страдали, их рабочая занятость, финансовое положение и быт находились в состоянии чудовищной неопределенности, правовая ситуация была никак не прояснена, тем не менее политически они были в центре европейского внимания, и наиболее активные из них сделали всё, чтобы использовать это внимание в своих интересах.
Представим себе: после нескольких лет мытарств и страданий вдруг сама русскость оказалась возможной профессией. Холодная война востребовала знание ими родного языка и советских реалий. Работать руками можно было и где-нибудь в Марокко, на заводах фирмы «Шварц-Омон» (как, например, работал дипиец историк Николай Ульянов; запомним это имя; как раз Ульянов и взял себе в качестве псевдонима фамилию Шварц-Омонский), но писать-то публицистические статьи хотелось все-таки в гуще единомышленников. Холодная война такую возможность предоставляла. Это был первый кит.
Наконец, третий кит. Эмигранты просто-напросто искали средства к существованию. И когда Соединенные Штаты объявили о своей программе поддержки русских беженцев, сотни политически активных людей с радостью влились в организационные структуры, оплачиваемые из-за океана.
Диктор: Слушайте! Слушайте! Сегодня начинает свои передачи новая Радиостанция Освобождение!
Иван Толстой: В Координационный Центр Антибольшевистской Борьбы вошли четыре русских политических группы: Союз Борьбы за Свободу России, Союз Борьбы за Освобождение Народов России, Российское Народное Движение и Лига Борьбы за Народную Свободу. И пять нерусских: Объединение Армянских Борцов за Свободу, Грузинский Национальный Совет, Комитет азербайджанского Национального Объединения, Северо-Кавказское Национальное Объединение СКАНО и Туркестанский Национально-Освободительный Комитет ТЮРКЕЛИ.
Звучит все это вполне представительно и импозантно, однако очень быстро стало понятно, что попытка Американского Комитета создать единый фронт и объединить различные группы российской политической эмиграции не удается. Например, крайние монархисты и меньшевики: и те, и другие – предрешенцы, но их конечные цели – противоположны. Противоестественное их объединение лишь усиливало взаимную враждебность. Столь же безнадежна была попытка объединить русские и сепаратистские организации, которые враждебно относились не только к власти, но и олицетворявшим ее русским. Они ничего не хотели слышать не только о целостности российского государства, но и о правах русского народа. Раскол, который вносили в КЦАБ сепаратисты, объективно шел на пользу Сталину. А поскольку все эмигрантские организации были пронизаны агентами Лубянки, то получался любопытный парадокс: внутри СССР советские власти подавляли сепаратистские настроения, а в эмигрантской среде они их – поощряли.
Можно разглядеть и еще более запутанную ситуацию: если принять тезис, что Америка стремилась к развалу Советского Союза, то американская дирекция радио должна была поддерживать сепаратизм националов только в их радиопрограммах, но не в повседневной жизни. А советские агенты должны были действовать наоборот: разлагать самих эмигрантов, но стремиться снизить сепаратистский дух их радиопередач.
Поэтому беря какой-нибудь старый текст радиопередачи, нынешний историк холодной войны каждый раз вынужден решать непростую загадку тактического происхождения и политической инспирированности того или иного радио-скрипта.
В результате, 1 марта 1953 года под общей вывеской Радио Освобождение нашли себе приют представители параллельных, никак друг с другом не связанных многочисленных организаций.
Впрочем, отсутствие эмигрантского единства волновало американцев куда больше, чем самих русских беженцев. В изгнаннической среде бытовало, например, такое мнение: «Лучше раскол теперь, чем гражданская война потом».
О степени политического авантюризма некоторых эмигрантов говорит, в частности, такой пример: эмигрант Федонюк (один из свидетелей защиты на парижском процессе Виктора Кравченко) всерьез предлагал, например, выкрасть Андрея Януарьевича Вышинского и «допросить его в нейтральных водах».
Можно ли было пускать подобных людей к микрофону?
Когда же КЦАБ на пленарном заседании в Тегернзее весной 1953-го, несмотря на сопротивление четырех русских групп, принял в члены еще несколько нерусских организаций, дело дошло до раскола. Из Центра вышли 4 нерусских группы вместе с русской Лигой Борьбы за Народную Свободу (группа Бориса Николаевского). Эти отколовшиеся организации и группы образовали в июле 1953 года так называемый Межнациональный Антибольшевистский Координационный Центр.
Американский Комитет, который за короткий срок снова переменил свое название на Американский Комитет Освобождения от Большевизма, потребовал от КЦАБа договорится с Парижским Блоком националов. Согласия достигнуто не было, и 1 сентября 1953 года Амкомлиб прекратил финансовую помощь КЦАБу.
Станция полностью перешла в американские руки, и русские, а также все прочие сотрудники превратились из интеллектуальных и моральных владельцев этого пропагандистского аппарата в обычных журналистов и переводчиков, ходящих в студию, как на работу.
Итак, политического единства не получилось, всё расползлось. Строить единый фронт на будущем не удавалось, поскольку будущее рисовалось всеми по-разному.
Что же оставалось? Оставалось прошлое. Часто – индивидуальное, у каждого своё. А иногда обще-легендарное, почти мифическое.
И эмигранты понесли к микрофону свои мифы. Одним из них оказался, например, миф о Ленинграде (не Петербурге, а именно Ленинграде). Певцом этого мифа стал вовсе не ленинградец, а уроженец Павлодара Леонид Александрович Павловский, известный в эмиграции под псевдонимом Леонид Пылаев. В 30-е годы он провел в сталинском заключении 5 лет; вернувшись, никак не мог трудоустроиться и побывал на приеме у самого Михаила Ивановича Калинина, публично обещавшего поддержку всем оступившимся, но услышал от Всесоюзного старосты: «Упорным надо быть, молодой человек, упорным». В годы войны Павловский попал в плен. Его литературные и артистические способности помогли ему найти себе применение: «Песенка эмигранта как раз об этом».
Леонид Пылаев:
Я по-немецки научился жить, как жмоты,
Я по-французски двадцать лет такси водил,
По-негритянски я танцую все фокстроты,
А по-английски, как сапожник, виски пил.
А почему? А потому, что я покинул Ленинград,
А потому, что я сегодня эмигрант.
А потому, что я покинул Ленинград,
А потому, что я сегодня эмигрант.
Я по-бразильски научился есть бананы,
Их очень много в этой сказочной стране,
Я их жевал, как в зоопарках обезьяны,
Как мы жевали вражьи пули на войне.
А почему? А потому, что я покинул Ленинград,
А потому, что я сегодня эмигрант,
А потому, что я покинул Ленинград.
А потому, что я сегодня эмигрант.
На Уолл стрите я учился быть банкиром,
Я, как банкир, гулял по Пятой авеню,
Я спал на травке за общественным сортиром,
Но никого, поверьте, в этом не виню.
А почему? А потому что я покинул Ленинград,
А потому, что я сегодня эмигрант,
А потому, что я покинул Ленинград.
А потому, что я сегодня эмигрант.
Мы по планетке прошагали с богом в ногу,
Я часто этого попутчика бранил,
Но весь мой путь, всю эмигрантскую дорогу,
Он уверял, что ленинградцев полюбил.
А почему? А потому, что отстояли Ленинград,
А потому, что я сегодня эмигрант,
А потому, что отстояли Ленинград.
А потому, что я сегодня эмигрант.
Пусть будет так… Горацио, я мертв.
А ты живешь – так расскажи правдиво
Все обо мне и о моих делах
Всем, кто захочет знать.
Диктор: Слушайте! Слушайте! Сегодня начинает свои передачи новая Радиостанция Освобождение!
И дальше – о Координационном Центре, об идеалах Февральской революции, о политическом непредрешенчестве, о праве на свободу совести, о борьбе с террором, о гибели культуры, об агрессивной внешней политике коммунизма.
Иван Толстой: Я не забыл про обещание рассказать о дикторе. Но сперва – немного об истории нашей музыкальной заставки. Вот что рассказывал в программе 68-го года сотрудник нью-йоркского бюро Свободы Михаил Коряков.
Диктор: Как вы только слышали, композитор Александр Тихонович Гречанинов был одним из тех, кто как бы присутствовал при зарождении нашей радиостанции. Его давно приглашали вернуться в Россию, но он не соглашался. Так, например, в 1944 году, по случаю 80-летия со дня рождения, в Москве было устроено несколько гречаниновских концертов. Исполнялись Четвертая симфония Гречанинова, отрывки из оперы «Добрыня Никитич», на камерном вечере исполнялись первые трио, а также песни. Но Гречанинов, как известно, много и плодотворно работал в области духовной музыки. Эти его произведения не исполнялись в Москве, и это не ускользнуло от внимания Гречанинова, когда он получил из Москвы программы и афиши юбилейных концертов. Несмотря на приглашение, Гречанинов предпочел остаться, как он говорил, «в чужих краях». Почему? Об этом он говорил в собственноручно написанном им обращении к слушателям нашей радиостанции. Оно было передано 15 лет назад.
Диктор: Так Александр Тихонович Гречанинов говорил в письме нашим радиослушателям, которое он написал весной 1953 года.
Иван Толстой: Отрывок из программы 24 марта 68-го года. А вот как вспоминал Гречанинов те мартовские дни 17-го.
Иван Толстой: И теперь остается рассказать о том самом первом дикторе. Его звали Борис Виноградов, и находился он 1 марта 53-го года в той же студии, что и другие участники программы. Почему же вместо него возникло имя Сергея Дубровского? Почему упорно совершается подмена? Вот, например, свидетельство нашего популярного ведущего Леонида Пылаева, запись 1978 года.
Леонид Пылаев: Мне обязательно хочется вспомнить первого диктора на Радиостанции Освобождение Сергея Николаевича Дубровского, который, к сожалению, преждевременно скончался, проработав с нами на радио очень короткое, слишком короткое время. Почтим его память!
Иван Толстой: Почему диктор Виктория Семенова подтвердила пылаевские слова, и в 2002-м году я с легким сердцем говорил в той программе:
Виктория Семенова: Да, конечно, это было очень у нас напряженно, мы все волновались, была студия, в эту студию никого не пускали, там только был режиссер, Сергей Николаевич за микрофоном, я тоже наготове, потому что я после него читала текст. И наше начальство, и директор, и все находились в контроль раум.
Прошло еще несколько лет, и Бориса Виноградова перевели работать куда-то в Казахстан. Еще предстоит узнать, как он провел свои закатные годы. Но были они, судя по некоторым рассказам, не сахар. Соня Заксе бросила его, вернулась в Германию. Он писал ей из Средней Азии, жаловался на судьбу, просил продать какие-то часы, прислать брюки.
Всё это, повторяю, нуждается в проверке, проверке, проверке. У меня нет никакого желания попусту обижать покойного.
Ясно только одно: ветераны радио не желали отдавать Борису Ивановичу историческую честь называться первым нашим диктором. Их можно понять.
Но это был он, именно он. Вот почему рано утром 1 марта 53 года из коротковолновых радиоприемников раздался голос Бориса Виноградова:
Диктор: Слушайте! Слушайте! Сегодня начинает свои передачи новая Радиостанция Освобождение!
Иван Толстой: На этом мы заканчиваем программу «Говорит Радиостанция Освобождение», приуроченную к 60-летию первой передачи русской редакции. Всех ветеранов, всех несправедливо уволенных и тех, кто по-прежнему работает на нашем радио – позвольте поздравить со славным юбилеем! Будьте здоровы, друзья!
