Линор горалик устное народное творчество обитателей сектора м1

Устное народное творчество обитателей сектора М1. Составлено Сергеем Петровским, с предисловием и послесловием составителя

Линор Горалик

Лучшая рецензия на книгу

5 декабря 2015 г. 00:00

Это вроде бы и сборник малой прозы и поэзии, а вроде и небольшая повесть – все произведения здесь объединены одной темой. Адом.

У меня двое взрослых детей – Антон и Агата. Я люблю их больше жизни. С ними все в порядке. Я надеюсь больше никогда их не увидеть.

Не могу сказать, что мне понравились все стихотворения и все рассказы (притчи, сказки). Но вот это вступление, описывающее происходящее в аду – это гениально. Это череда пощечин, это сбивает с ног, это несколько страниц, которые до дна опустошают. Их хочется выучить наизусть и никогда не вспоминать. Я все-таки считаю, что Линор Горалик – одна из гениальнейших современных прозаиков, а вы как хотите.

Бесконечное приключение, Океан, седьмой ход

Подробнее о книге

Напишите рецензию!

17 января 2013 г. 23:31

А вы знаете, что такое страх? А что такое ад? Какие рассказы бытуют в том мире, где люди «маются»? Книга в кратком изложении от первого лица рассказывает о мире преисподней, как ни странно этот ад ужасно похож на нашу реальность. В начале книги мне так показалось. Книжечка коротюсенькая, поэтому особо описывать нечего. Произведение состоит из трех частей: 1. Предисловие автора 2. В общей сложности фольклор данной местности 3. Послесловие(в двух строчках буквально) Книга страшная, чисто психологически страшно читать: описание первой минуты попадания в это место..уже пугает:

Когда ты умираешь и оказываешься здесь, ты попадаешь в сквер. Говорят, все секторы зеркалят друг друга, но я буду говорить только то, что видел сам. Итак: сектор M1 — это сквер. Для тебя с этого момента и потом…

Похожие книги

Вы можете посоветовать похожие книги по сюжету, жанру, стилю или настроению. Предложенные вами книги другие пользователи увидят здесь, в блоке «Похожие книги». Посоветовать книгу

Источник

Элементы жизни

Денис Ларионов о новой книге стихов Линор Горалик

Книги стихов Линор Горалик публикуются не так часто, как ее публицистические тексты, малая проза и исследования. На первый взгляд, между ними не так много пересечений (и это принципиальная позиция автора), однако, если прочитать их как единый текст, могла бы сложиться интересная картина (но это тема для отдельного материала).

Сборник «Так это был гудочек» вышел через восемь лет после книги «Подсекай, Петруша» и более чем через три года после сборника «Устное народное творчество обитателей сектора М1», куда наряду со стихами вошли и прозаические фрагменты (которые, впрочем, и выполняли структурообразующую функцию). Завершая рецензию на ту книгу, Мартын Ганин совершенно справедливо отмечал, что проблема восприятия этой литературы состоит «в выработке адекватного ей критического языка». В этом смысле тексты авторов, определяемые читателем как «сложные», оказываются в более выигрышном положении, так как нередко указывают на метаязык, который можно было бы использовать при их разборе. Трудно назвать стихи Горалик сложными с точки зрения выбранного языка, в этом смысле они вполне демократичны (что совпадает с ее стратегией автора-«многостаночника», да простится мне эта техническая метафора), но также трудно назвать их «простыми», так как они в явной и неявной форме соотносятся с самыми разными областями знания, от фольклористики до фармакологии, и «перемалывают» множество дискурсов, вскрывая неочевидные и тупиковые связи между ними. Например, эсхатологические мотивы в этих текстах становятся более выпуклыми на фоне нарочито сниженных или объективистских пассажей:

В потной маршрутке по дороге к продуктовому рынку
она представляет себе аварию —
как они оба попадут в рай,
где он будет любить ее заново —
так, что перестанет болеть в груди
при виде рекламных буклетов с идиотскими пальмами.

Более того, одно без другого оказывается невозможным: именно через частный опыт, нередко банальный, возможно обращение к более широким обобщениям. Переплетение частной эмоции и общего неблагополучия является одним из важных мотивов этой поэзии.

В своих стихотворениях Горалик стремится представить некий универсальный опыт, «строгость считалки — твердой песни в текучем мире, твердой песни среди плывущих голосов» (Григорий Дашевский). Причем формально универсальность образуется в результате как умножения тематических единиц, так и их вычитания.

По сути, это два разных множества.

В первом случае текст является своего рода маниакальной скороговоркой, стремящейся вместить в себя все голоса и события мира:

Выпь, красотка, прокричи вприсядку;
сигаретка, разменяй мне сотку;
клейся ближе, милая облипка;
полно лезть, беретка, на пилотку,
не гони, покровка, на петровку,
балаклавка, не гноби чернавку —
не быкуйте, девки

Текст строится на постоянном скольжении смысла, в результате складывается впечатление, что нельзя ничего понять, кроме того, что речь идет о каком-то диком карнавале. Человеческие тела претерпевают здесь множество метаморфоз, анонимные голоса срываются на крик. Слова, инфицированные бредом коллективного бессознательного, теряют свой смысл. Стихотворению, из которого взята вышеприведенная цитата, предпослан эпиграф из Нины Искренко (1951—1995), которая в 1990-е годы довела подобный тип письма до виртуозности. Очевидно, что Горалик стремится развить практику Искренко на новом социокультурном витке, когда речевые ландшафты становятся более гомогенными и велик соблазн представить этот подход выражением универсального языка насилия. Почти в каждом стихотворном тексте Горалик — словно по мановению рока — показывает себя деструктивность, имеющая имперсональную природу. Человеческое тело не защищено перед силой, расщепляющей его на атомы (и словно бы прибывшей из школьной модели ада — соединение юности и зла здесь не случайно): «Наша Аня все кричит через свой стафилококк — / красноморденький щенок, сердца жилистый укус». Авторская оптика, организующая охваченный пандемией горя мир, предстает то сочувственной, то по-тинейджерски любопытной и основательной: позволю себе предположить, что тексты Горалик пишутся долго, не сразу попадая в нужную интонацию между частным и общим, своим и чужим.

Объединяет столь разные по структуре тексты Горалик стремление описать человеческий опыт как биополитический феномен: недаром наиболее употребительными словами в ее поэзии оказываются «жизнь» и «смерть».

Во втором случае из текста удаляется все «лишнее», остаются лишь самые необходимые детали. При этом формальное решение таких текстов не бросается в глаза, предлагая сосредоточиться на сообщении:

В парке, под бобыльником простым,
умирает старый молодым:
гордо, молча, с каменным лицом —
словом, умирает молодцом.

Рядом, под клеменцией простой,
умирает старым молодой:
стонет, плачет, дергает лицом —
тоже умирает молодцом.

Этот приведенный полностью текст словно бы исключает даже намек на частную, индивидуальную судьбу… но тут же включает ее в плане читательской рецепции, сформированной в рамках «культуры автора». Грубо говоря, здесь умирает не просто «некто», а «кто-то», возможно, что ты сам.

Восьмистишия Горалик напоминают наполненные этическими противоречиями тексты Натальи Горбаневской и эсхатологическую направленность поздних стихов Вениамина Блаженного (Айзенштадта). Но тексты Горалик в большей мере сконструированы, в них видно стремление поверить гармонию строгостью культурных оппозиций. Впрочем, конструирование не исключает и эмотивной составляющей, провоцирующей читателя на ответную реакцию, что вновь косвенно указывает на стремление к универсализму:

Ночью, доктор, я узнал,
за что полжизни бы отдал, —
и чтоб забыть, о чем узнал,
к утру полжизни бы отдал.

Вот почему средь бела дня
жизнь оставила меня:
хоть любила — плакала,
простить обиду не смогла.

Объединяет же столь разные по структуре тексты Горалик стремление описать человеческий опыт как биополитический феномен: недаром наиболее употребительными словами в ее поэзии оказываются «жизнь» и «смерть».

Несколько лет назад была издана книга Линор Горалик «Частные лица», где она выступила в роли интервьюера ряда современных поэтов, которым было предложено выразить сугубо индивидуальный взгляд на социальные, психологические и экзистенциальные координаты собственной жизни. В том проекте участвовали самые разные авторы в диапазоне от Сергея Гандлевского до Сергея Завьялова. С другой стороны, в многочисленных беседах, где Горалик оказывается интервьюируемой, она подчеркивает исключительную важность оптики частного лица, которой она руководствуется в своей работе. Что это значит? Посмею предположить, что здесь идет речь о частности, которую описывал в своей нобелевской лекции Иосиф Бродский: непредвзятом, но заинтересованном взгляде единичного индивида, остро ощущающего экзистенциальные противоречия, но не теряющего чувства собственного достоинства. Но подобная авторская идентичность идет вразрез с тем, что исследуется в стихотворениях Горалик: человек здесь оказывается просто живым существом среди других живых существ, волочащих свою жизнь, состоящую из внешних предписаний и химических элементов.

Линор Горалик. Так это был гудочек. — Ozolnieki: Literature Without Borders, 2015

Источник

Линор горалик устное народное творчество обитателей сектора м1

Предисловие (Что я знаю)
(Сергей Петровский) 1.

Меня зовут Сергей Петровский, я некоторое время нахожусь в секторе M1, т.е. в секторе 1 зоны М (всего в аду, говорят, шесть обитаемых зон). У меня двое взрослых детей — Андрей и Агата. Я люблю их больше жизни. С ними все порядке. Я надеюсь больше никогда их не увидеть.

Так я понял про собирание. И понял, что я никогда не смогу собирать тут вещи, хотя, когда ехал к старику — обдумывал варианты, все говорили мне, что коллекционировать очень важно (в метро я думал про советские значки и почему-то про хрустальные вазы). И я вдруг решил собирать слова. Я уже знал стих про лиску и курочку и фразу «Если ты такой умный, почему ты такой мертвый?» Я записал их с изнаночной стороны своего блокнота. Так я начал собирать фольклор в качестве облегчения.

Надо было начинать не с этого, а со сквера. И гораздо суше, без «я понял» и пр.

Когда ты умираешь и оказываешься здесь, ты попадаешь в сквер. Говорят, все секторы зеркалят друг друга, но я буду говорить только то, что видел сам. Итак: сектор M1 — это сквер. Для тебя с этого момента и потом есть только сквер, хотя есть еще много какие места (я расскажу). Устроен сквер так: представьте себе детство. Представьте себе лучший, самый легкий майский день своего детства. Представьте, что вы бегаете себе и бегаете. И вдруг вы вбегаете в сквер.

Когда вы умираете и оказываетесь в аду, вы попадаете в этот сквер. Но на этот раз вы приходите в него взрослым. Качели щелясты. Земля сыра. Ветер.

А когда вы умираете и оказываетесь в раю, это тот самый сквер, но как если бы вам было пять. Как тогда.

Про слова: не говорят «ад», говорят «здесь». Не говорят «мучиться», говорят «маяться»: маяться тем, маяться сем. Про них говорят они, но это не обходное слово, просто для них слова нет (про это еще объясню). А больше никаких таких слов и нет, этими тремя все описывается.

Расскажу простой пример: когда я встретил здесь И., который хороший, он страшно обрадовался мне. Это ужасно больно (на то оно и ад). Хорошие могут оказываться в любом месте, их мир огромен. И когда ты с ними, когда они тебя приглашают, ты не можешь отказаться, ты оказываешься там, где они (и это отдельная маета, понятно). И сказала мне: «Тут есть такая прекрасная крошечная гостиница, деревянный дом, всего две комнаты, давай отправимся туда прямо сейчас, будем пить, там камин, там такой прекрасный дедушка-хозяин». И я оказался сразу там, где И. хотел оказатьтся. Господи, какая это была прекрасная, теплая, крошечная двухэтажная гостиница на два номера, и вино, и огонь в камине, и два очень славных, улыбчивых хороших молодых паренька в прислуге. И тут вышел хозяин, и я понял, что он здесь. И мы говорили с И. как ни в чем не бывало, хозяин сидел с нами, тоже говорил, и мы с ним не смотрели друг на друга. А потом И. пошел спать, и пареньки тоже. А хозяин и я сидим и молчим. И он мне осторожно говорит: «Да, все у меня хорошо». Я говорю: это хорошо. Он говорит: только странное дело, я никак не могу найти свою жену. Я молчу, потому что здесь не обсуждают общих знакомых. Он осторожно спрашивает: ведь она где-то тут, раз у меня так все хорошо? Я говорю: наверняка. Он говорит: понимаете, мы держали там ровно эту гостиницу, мы макаренки (так здесь называют тех, кто еще там считал, что здесь все устроено ровно так, как оно на самом деле здесь устроено. Я не знаю, почему «макаренки». Почти все макаренки не настоящие, а теперь делают вид, что они такие умные были. Но этот был уж куда как настоящий). Она умирала ужасно, очень тяжело. Я обещал ей, что все будет хорошо, что мы очнемся, и у нас будет эта гостиница. Обещал-обещал, а потом не выдержал ее страданий. Выстрелил в нее, потом в себя. И вот я здесь, но я почему-то не могу ее найти. Это так ужасно, почему я не могу ее найти? Что с ней, почему я не могу ее найти? И он смотрит на меня, а я вижу, что у него уже глаза белые, а под ними черные круги. И он правда не понимает. Я сижу и думаю: э, да и я не понимаю. Он выходит хороший, что же он здесь-то делает? И спрашиваю, тоже осторожно так: а как вы попали в гостиницу? Он мне и рассказывает, что попал-то он в сквер, а там пареньки эти, Паша и Сеня, уже его ждут, такие веселые, и говорят: «Марьян Васильевич, мы Вас уже в гостинице заждались, пойдемте!» И тут я понимаю, что он и Пашу с Сеней тоже заодно пристрелил: а как же без них-то с гостиницей управляться?

Так вот, он правда не понимает. И все время пытается понять — и не понимает.

Это и называется — маяться домыслами.

Здесь три линии: длинная, короткая и кривая. Устроено вот так:

(Это к слову про «анкх» и прочие изыскания здешних философов). Длинная ведет в старые нехорошие районы, я был там один раз, больше не хочу. В конце кривой находится сквер и выход. Короткая — всякое по мелочи. Пересадочной точкой вроде никто не пользуется. Я, по крайней мере, не слыхал. Не уверен, что она работает.

Мне сейчас кажется, что я рассказал про здесь достаточно. Cкажу про фольклор — и хватит.

Наша песенка спе-ета.
Наша песенка спе-ета.
Хей-хо! Хей-хо!
Наша песенка спе-ета.

Наша песенка спе-ета.
Наша песенка спе-ета.
Наша песенка спе-ета.
Наша песенка спе-ета.
Хей-хо! Хей-хо!
Наша песенка спе-ета.

Наша песенка спе-ета.
Наша песенка спе-ета.
Хей-хо! Хей-хо!
Наша песенка спе-ета.

Наша песенка спе-ета.
Наша песенка спе-ета.
Наша песенка спе-ета.
Наша песенка спе-ета.
Хей-хо! Хей-хо!
Наша песенка спе-ета.

Наша песенка спе-ета.
Наша песенка спе-ета.
Предания о Наивных Праведниках
1.

Наивный Праведник никогда этого Господу не простил.

Один Наивный Праведник прожил праведную жизнь и умер. Но когда автобус остановился, Наивный Праведник увидел, что его привезли к воротам ада. Изумленный и опечаленный, Наивный Праведник воззвал к Господу и спросил: «Господи, Ты чего!?» И отвечал Господь: «Нормально, будешь там пример подавать».

Наивный Праведник никогда этого Господу не простил.

Один Наивный Праведник совершил множество грехов, чтобы попасть в ад и там своим раскаянием послужить примером для других грешников. Но когда автобус остановился, Наивный Праведник увидел, что его привезли к воротам рая. Изумленный и опечаленный, Наивный Праведник воззвал к Господу и спросил: «Господи! Почему ты отвергаешь мое служение?» И отвечал Господь: «Спасибо, я сам справляюсь».

Наивный Праведник никогда этого Господу не простил.

Наивный Праведник никогда этого Господу не простил.

Наивный Праведник никогда этого Господу не простил.

Наивный Праведник никогда этого Господу не простил.

Наивный Праведник никогда этого Господу не простил.

Один Наивный Праведник положил себе тяжелое послушание и до самой смерти жил суровым постом, тяжкими бдениями и истязаниями собственной плоти. Но когда автобус остановился, Наивный Праведник увидел, что его привезли к воротам ада. Изумленный и опечаленный, Наивный Праведник воззвал к Господу и спросил: «Господи! Это за что же мне и дальше маяться?» И отвечал Господь: «Ну а чего ж я буду тебе мешать?»

Наивный Праведник никогда этого Господу не простил.

Один Наивный Праведник встал на молитву и прочёл «Отченаш». Господь спросил его: «Не многовато будет?»

Наивный Праведник никогда этого Господу не простил.

Доктор руки умывает едкою водой,
а под лампами рыдает месяц молодой:

«Боже, Боже милосердный! Для чего опять
ты меня с утра заставил в муках умирать?

И за что ты, добрый Отче, на исходе дня
раз за разом воскрешаешь бедного меня?

то коснусь замков суровых бледною рукой,
чтобы хлеб насущный деткам вор принес домой,

то, напротив, укрываюсь меж густых ветвей,
чтоб во тьме нашел спасенье тайный любодей.

Ты велел — и я, сыновней доли не хуля,
темных агнцев собираю в адские поля;

так за что же, добрый Отче, с наступленьем дня
Ты на муку обрекаешь бедного меня?

Агнцев славных, агнцев белых будет он пасти,
а Тебе и не ответит, где меня найти.

Только, Отче, ты-то знаешь, где Твой сын лежит,
где на реомониторе стрелочка дрожит.

Так яви, мой добрый Отче, сыну благодать:
дай мне, бедному, денечек мертвым полежать!

Отче, Отче, пусть минуют в этот час меня
чаша Рингера-Марея, скальпель да игла. »

Доктор руки умывает едкою водой,
а под лампами рыдает месяц молодой.

В дымных тучках пурпур розы, отблеск янтаря,
И ксенокаин, и слезы, и заря, заря.

Сказки о святых заступниках*

Руки-ноги
Пошел один барин в поход и привез себе пленную турчанку. Вскоре родился у них сыночек, по большой любви, но только за грехи отцовские родился он совсем без языка, да так без языка и жил. Мать и отец его любили-хранили, пока не умерли, а сын их понял, что надо ему теперь искать, на что жить. Вот он научился так пальцами щелкать, что у него из этих щелканий складывались обычные слова, какие другие люди языком выписывают. Пошел этот человек и нанялся на службу: царского сына уму-разуму учить.

Пожалел человек маленькую коровку, да ведь и недаром он у царского наследника три года в учителях ходил. Вот он маленькой коровке и думает: «Пойди, душа, скажи рукам-ногам: буду я вашей святой заступницей, да только вы все делайте, что я скажу, а если кто не послушается, того пополам переломаю. Да и погляди, согласятся ли».

Морские коты тоже не вчера родились, знают, чье мясо съели, им такой заступник, который будет перед Господом их грехи сильно расписывать да разукрашивать, ни к чему не нужен.

Испугался человек, сунул человек сомика в чехол от мобильника да и поплыл бегом наверх. Вдруг морские коты его окликают. Обернулся человек, а морские коты ему и говорят:
— Мужик, ты водку-то отпусти.

Jezus malusienki
(польская народная песня)

Вчера, в четверг, в полденный час
мы шли с сестрой и пели.
Глядели юноши на нас,
и мы на них глядели,
и взгляды их ласкали нас,
и каждый был готов тотчас
стать нашим нежным другом,
сердечным, нежным другом.

И видим мы: у входа в Храм,
В дрожащей дымке зноя
Мужчина, незнакомый нам,
Беседует с толпою.
И кудри мягкие его
И речи странные его
Пленили нас с сестрою.

И режут, за ломтем ломоть,
лепешки девственную плоть,
и молча за хромым столом
вершат молитву над вином.

И обещал моей сестре,
что станет чище снега
тот, для кого одна любовь
суть альфа и омега.

И тем, что нам он говорил,
он и ласкал нас, и корил,
и свет блаженный нам дарил,
и странной негой мучил.
Молчали спутники его,
но стук сердечка моего
от слов сияющих его
стал громче страха моего,
и громче гнева моего,
и ревности гремучей.

Далее «ангелы» и «бесы» по очереди выкрикивают вопросы, уточняя подробности греха «новенького». Начинают обычно «ангелы». Цель обеих команд — заставить «новенького» сбиться и признать, что он соврал и «не покаялся» в истинном поступке, приведшем его в ад. Если решающий вопрос задают «ангелы», то новенький попадает «в рай», примыкает к «ангелам» и «вытаскивает» из ада одного беса (который тоже становится «ангелом»). Если решающий вопрос задают «бесы», то новенький попадает «в ад», примыкает к «бесам» и «утаскивает» из рая в ад одного «ангела» (который тоже становится «бесом»). «Смерть» следит за тем, чтобы игра шла по правилам. Если новенький ответил на десять вопросов связно, то считается, что он «покаялся»: тогда он имеет право выйти из игры и больше не тянуть жребий. Игра всегда заканчивается тем, что все участники оказываются «в аду».

В этот момент правила игры меняются.

Однако, если такое происходит, то в этот момент правила игры меняются.

3. В Гуся и Бальтазару

Вокруг коршуна хожу,
По три денежки ношу,
По копеечке,
По совелочке.

Балтазара продолжает рыть землю, он ходит вокруг ямки, встает, машет крыльями, приседает. Гусь с гусятами останавливается, спрашивает Балтазару:

— Бальтазару, что ты делаешь?
— Ямку рою.
— На что тебе ямка?
— Копеечку ищу
— На что тебе копеечка?
— Иголочку куплю.
— Зачем тебе иголочка?
— Мешочек сшить.
— Зачем мешочек?
— Ножи класть.
— Зачем тебе ножи?
— Твоих деток резать.
— Что они тебе делают?
— Sola Fide кричат!
— Ты бы воротник поднял да уши закрыл! Коли не умеешь, так лови их!

Бальтазара старается схватить гусенка и вырвать из цепи, Гусь защищает гусят, гонит Бальтазару: «Sola Gratia! Sola Gratia!»

Пойманный («зарезанный») гусенок выходит из игры, а Бальтазара продолжает ловить следующего. Гусь, защищая цыплят от Бальтазары, не имеет права отталкивать его руками, но может проклинать его, плевать и кусаться. Игра кончается, когда «зарезаны» все гусята.

В этот момент правила игры меняются.

— если сифа попадает в первый, четвертый или пятый круг, игрок вычитает из номера круга четыре, прибавляет тринадцать, вычитает номер круга и отправляется в круг, номер которого равен получившемуся результату;
— если сифа попадает во второй, третий или восьмой круг, игрок умножает номер круга на шесть, прибавляет восемнадцать, делит сумму на номер круга и отправляется в круг, номер которого равен получившемуся результату;
— если сифа попадает в шестой круг, игрок отправляется туда же, а потом делает три шага к центру;
— если сифа попадает в любой другой круг, игрок отправляется в девятый круг «томиться и позориться».

Цель игры – оказаться в первом круге.

В этот момент правила игры меняются.

Колыбельная Иакова Зееведева

Ох ты, окаянушка,
Брат мой Иоаннушка,
Ради нашей матушки
Ляг скорее спатушки!

Не гляди на небушко,
Не едай от хлебушка,
Не пивай ты кровушку,
Не склоняй головушку
Буйную да смелую
На грудь Его белую!

Ох ты, окаянушка,
Брат мой Иоаннушка,
Ради нашей матушки
Ляг скорее спатушки!

Не внимай Молению,
Не иди к Борению!
Он, хоть будет плохонек,
Встанет, жив-живехонек,
А на нашу долюшку –
Мука да неволюшка!

Ох ты, окаянушка,
Брат мой Иоаннушка,
Ради нашей матушки
Ляг скорее спатушки!

Как придут солда-а-ты,
Как придут солда-а-ты,
Как придут солда-а-ты,
Как придут солда-а-ты,
Как придут солда-а-ты,
Как придут солда-а-ты,

Не лечи ты, подорожник, моей раны ледяной.
Ты на фельдшерскую ставку в Божье Воинство поди.

Так не тронь же, подорожник, моей раны ледяной,
А по ветру да по лютому на небо поспеши.
Расскажи там, подорожник, что ты фельдшер хоть куда:
Шесть-то крыл ланцетовидны, пестик крестиком крещен.

«У одних гордынюшка в глотке огненым мечом,
А другим гордынюшка — подорожник дорогой».

Смертная моя,
я потерял тебя.
Был бы я жив, я бы век свой прожил
ради одной тебя.

Только ты меня,
Смертная моя,
не попросила «Милый, живи
ради одной меня».

Смертная моя,
я потерял тебя.
Был бы я жив, я бы злата нажил
ради одной тебя.

Только ты меня,
Смертная моя,
не попросила «Сытно живи
ради одной меня».

Смертная моя,
я потерял тебя.
Был бы я жив, я бы в праздности жил
ради одной тебя.

Только ты меня,
Смертная моя,
не попросила «Праздно живи
ради одной меня».

Смертная моя,
я потерял тебя.
Был бы я жив, я разбоем бы жил
ради одной тебя.

Только ты меня,
Смертная моя,
не попросила «Буйно живи
ради одной меня».

(и т.д.; в некоторых сегментах ада набирается до 11 варьирующихся куплетов. Однако последние два куплета всегда исполняются одинаково)

Смертная моя,
я потерял тебя.
Был бы я жив, я б остался в аду
ради одной тебя.

Только ты меня,
Смертная моя,
не попросила «Не воскресай
ради одной меня».

Но утро настало, и стадо пошло,
и бежал позади козленок.
По узкому мостику стадо пошло,
и бежал за пастушкой козленок.
И пастушка его на том берегу
отхлестала своей хворостиной,
почти до крови она отстегала
козленка своей хворостиной.

Но утро настало, и стадо пошло,
и бежал позади козленок.
Вверх по горе все стадо пошло,
и бежал за пастушкой козленок.
И пастушка его на вершине горы
избила палкой до крови,
на самой вершине высокой горы
избила козленка до крови.

И тогда закричал козленок:

Белого с красным козленка.

Наиболее распространенные приметы

Над Днепром-рекою
Брели по пыли двое,
Брели они из Винницы в Шомыш.
Один был бес побитый,
Хребет его забритый,
Его вел по этапу вертухай.

Дошли до Полтавы,
Пред ними чисто поле,
А в поле колосится колосок.
Колосок согнулся,
А бес тут покачнулся
И вот что вертухаю говорит:

«Товарищ, товарищ, товарищ Йосифенко,
Прости, что тебя дважды обманул,
Но знай, что под бушлатом,
На брюхе на косматом
Несу я два сорватых колоска.

Ты меня не маял, ты меня не хаял,
Ты в меня блискавцев не метал,
А только в моей ставке
Оставил я на лавке
Голодных девять тысяч бесенят.

Блискавцами не биты,
Хребты им не забриты,
А муку они терпят все равно:
Не прыгают, не скачут,
А с голодухи плачут,
И даже помереть им не дано.

Товарищ мой верный,
Я все понимаю,
Я совесть тебя пачкать не прошу.
За первый меня взяли,
А за второй сослали,
А третий я сейчас уколошу.

Товарищ, товарищ, товарищ Йосифенко,
Ты клятву священную мне дай:
Ты три-то колосочка
Отправь сынкам и дочкам,
Меня же, как и должен, расстреляй».

С неба гром раздался,
Колосок сломался,
Вертухаю под ноги упал,
А бес, ружьем сраженный,
Стоит, окровавленный,
И от него разлился дивный свет.

С улыбкою на пасти
Стоял бес в чистом поле,
И голод его больше не терзал.
Стал бес возноситься,
В небо подниматься,
А вертухай заплакал и сказал:

«Товарищ, товарищ, товарищ мой безглавый,
Болят мои раны, как хотят:
Одна заживает,
Другая нарывает,
А третюю перстами бередят.

Товарищ, товарищ, товарищ обожженный,
Ты мать мою рассказом не терзай,
Что ты-то там пируешь,
Что ты-то там гуляешь,
А я тут непрерывно воскресай.

Товарищ, товарищ, товарищ мой разбитый,
За что мы проливали нашу кровь?
За Вечныя Лета,
За Свет аще от Света,
За эту распроклятую Любовь».

Пословицы и поговорки
Если ты проснулся и у тебя ничего не болит — ты ожил.

Наш совет для всех един: «Мене, текел у-парсин».

Если ты такой умный — почему ты такой мертвый?

I don’t want your Love, oh Brother,
I don’t want your Love, oh Brother.
Just give me that old time religion:
it’s good enough for me.

I don’t want to live forever,
oh, I don’t want to live forever.
Just give me that old time religion:
it’s good enough for me.

По одному лесу люди никогда не ходили, потому что этот лес был проклят. Но один человек случайно зашел в этот лес темной ночью. Он очень торопился и ничего не слышал вокруг. Но потом он устал, присел передохнуть и услышал, как вокруг него стонут деревья. Они стали качаться и говорить: «Человек, дай нам свою кровь, и мы помажем свои раны!» Человек пригляделся и увидел на всех деревьях ужасные раны. Но он очень спешил, встал и пошел дальше. Тогда деревья стали качаться из стороны в сторону и стонать еще громче: «Человек, человек, наши раны страшно болят, дай нам своей крови и мы вылечимся!» Но человек не обращал на них внимания и просто шел по своим делам. Тогда черные ветки вдруг превратились в огромные руки со страшными острыми пальцами. Эти руки стали из всех сил стараться схватить человека, чтобы разорвать его на части и помазать его кровью свои раны. Но их пальцы просто проходили сквозь него.

В одном городе было озеро, а в самом городе никто не жил. Когда-то в этом городе жили люди, но их всех поглотило озеро. Но однажды приехли новые люди. Там была старинная книга и в ней было написано: «Каждый, кто приехал в этот город, должен искупаться в озере!». Новые люди пошли купаться, их было трое. Один человек зашел в озеро и ему показалось, что озеро хочет его проглотить. Он испугался и вышел. Второй человек зашел по пояс и ему тоже стало казаться, что озеро хочет его проглотить. Он тоже испугался и выбежал на берег. Третий человек зашел по самую шею и почувствовал, что озеро вот-вот проглотит его. Он испугался и бросился на берег, озеро пыталось проглотить его назад, но он сумел вырваться. И озеро осталось ужасно маяться от голода. А эти люди стали говорить другим людям, которые приезжали в город: «Не читайте книгу и не ходите в озеро!» И маянию озера не было конца.

Два путешественника шли по лесу и очень устали. Перед собой они увидели замок. Этот замок вызывал у них плохое, но непонятное чувство. Но они очень устали и решили зайти. Они стали стучать, но им никто не открывал. Тогда они взломали двери замка и вошли. Там был коридор, который шел в две стороны, и они пошли каждый в разные стороны. Человек, который пошел налево, шел очень долго и пришел в огромную комнату, полную картин. Он стал переходить от картины к картине, и, когда дошел до последней картины, вдруг понял, что он тут уже был. На его страшные крики прибежал второй человек и тоже стал смотреть картины, и, когда дошел до самой последней, тоже вдруг понял, что он тут уже был.

Сидели два медведя
На ветке ледяной.
Один качал газету,
Другой читал ногой.

Пришел король шотландский,
Безжалостный к врагам.
Погнал он бедных пиктов
К скалистым берегам.

Сказал медведь медведю:
«Смотри, король идет!
Мечом несчастных пиктов
В могилы он сведет!

Вставай, вставай, товарищ,
Кончай читать ногой!
Я выброшу газету,
И мы пойдем на бой!»

Спустились два медведя
По ледяным сучкам
И ринулись навстречу
Безжалостным войскам.
Врагов топча, кусая
И яростно хуля,
Из вересковых кущей
Изгнали короля.

Круша, рыча, кусаясь,
Сил не щадя своих,
Они добили пиктов,
Оставив лишь двоих.

Засунув их за щеки,
Довольные собой,
Уселись два медведя
На ветке ледяной.

Один сосал за ухом,
Другой чесал свой лёд,
И им одним достался
Весь вересковый мед.

Послесловие
(Сергей Петровский)
Что бы я ни говорил себе про бессмысленность превращения моей коллекции в книжку, я не могу не представляться себе, как она попадает в руки к моим детям. Дай Бог, никогда это не произойдет, а если и произойдет — то так: вот Агата стоит у кассы крошечного подвального магазинчика с этой книжкой в руках, и вот Андрюша заглядывает из своего высока ей через плечо, приплясывая, как юный весенний жираф. И они, не открыв эту книжку, просто откладывают ее, не замечают имени автора — и уходят. Вот так бы я хотел, чтобы все было. Чтобы просто была эта секунда связи, когда я всем, всем, что у меня еще есть, всем, что у меня осталось, слал бы им одну-единственную мысль: «Всё хорошо, дети. Всё хорошо. Всё хорошо».

Источник