Апотропейная символика растений в татарской и французской лингвокультурах
кафедры французской филологии ИФИ КПФУ
Апотропейная символика растений в татарской и французской лингвокультурах
В современной лингвистике неоднократно были предприняты попытки разработки принципов языковой номинации, под которыми понимаются своеобразные ономасиологические модели, по которым происходит название однородных предметов. Что же касается лексики природы, в частности фитонимов, проблема ономасиологических моделей осложняется многообразием ономасиологических путей. Ботанической номенклатуре как никакому другому лексико-семантическому классу слов присуще явление гетерономинативности, когда один и тот же объект действительности получает несколько наименований по нескольким различным ономасиологическим моделям. Растения, обладающие одним и тем же свойством, могут получать одинаковые названия и нагружаться сходной символикой, а также использоваться схожим образом. Так, название herbe à la fièvre (букв. ‘трава от лихорадки‘) носят одновременно дудник лесной, дягиль лесной, гравилат городской, золототысячник обыкновенный.
Категория существенности признака по отношению к реалии так же не является необходимой для номинации. На наш взгляд, речь должна идти о ситуативной существенности (мотивирующий признак или мотивема важен для представителя этноса в момент создания наименования) или культурно-ситуативной существенности (мотивирующий признак важен для этноса в целом, будучи одной из культурных констант).
Естественно, что большое количество растений получило свое название в связи с использованием их в народной медицине, знахарстве. Название может быть обусловлено желаемым результатом лечения или отражать названия тех болезней, недомоганий, которые можно, с точки зрения народной медицины, вылечить этой травой. Так, тысячелистник употреблялся для лечения ран, чем объясняются его французские названия herbe aux coupures (букв. ‘трава от порезов‘), herbe au charpentier (букв. ‘ плотницкая трава‘), saigne-nez (букв. ‘кровь из носа‘). В татарском языке можно привести следующие примеры: яра үләне ‘живучка‘, бүсер үләне ‘дикая рябина‘, ташьяргыч бедренец ‘камнеломка‘, үпкә үләне ‘медуница неясная‘, кантуктаткыч үлән ‘кровохлебка лекарственная‘, тычкан колагы ‘ястребинка‘.
В целом модель herbe à… (букв. ‘трава от…) весьма продуктивна во французском языке: это и herbe-aux-verrues (букв. ‘трава от бородавок‘) чистотел большой, бородавник, чистуха (оранжевый сок чистотела употреблялся для прижигания бородавок), и herbe aux hémorroïdes (букв. ‘трава от геморроя‘) ‘чистяк весенний‘, и herbe aux panaris (букв. ‘трава от ногтоеды‘) ‘купена‘, и даже herbe à tous les maux (букв. ‘трава от всех болезней‘) ‘вербена‘.
В словообразовательных моделях татарского языка отражается название болезни, в лечении которой использовалось растение, вторым компонентом могло быть слово тамыр ‘корень‘ или үлән ‘трава‘. Бизгәк үләне ‘василисник‘ (букв. ‘трава от малярии‘), очык печәне ‘тысячелистник‘ (букв. ‘трава от недержания мочи‘), чабыр үләне ‘богородская трава, чабрец‘ (букв. ‘трава против сыпи‘), кычу үләне ‘скабиоза‘ (букв. ‘трава от чесотки‘), бүсер үләне ‘грыжница‘ (букв. ‘трава от грыжи‘), шештамыр ‘норичник‘ (‘корень от опухоли‘), кутыр үләне ‘короставник полевой‘, яра уты ‘алоэ‘. В других случаях в словообразовательной модели фиксировался больной орган: йөрәк уты ‘майник, кардамин‘, үпкә үләне ‘сушеница, медуница неясная‘, тамак үләне ‘жабник полевой‘, талак үләне ‘селезеночник‘.
В названии растения иногда отражается название больного органа: pulmonaire ‘лекарственная медуница, медунка, легочница‘ – слово происходит от «poumon» – легкое, так как в древности растению приписывались способности лечения легочных болезней. На самом деле действительности это не соответствует, ошибочное мнение основывалось на теории «знаков», в крапинах растения знахари «узнавали» туберкулы больного человеческого легкого.
Название растения может запечатлеть те или иные свойства растения, используемые для лечения человека – потогонные, мочегонные и т. п. Так, bourrache ‘бурачник, (лекарственный) огуречник‘ восходит к арабскому «abu rache» досл ‘отец пота‘, а pissenlit одуванчик лекарственный получено путем сложения основ pisse en lit (букв. ‘мочись в постель‘).
У ряда лексем французского языка можно отметить стертость образа, потерю мотивированности, но в этимологическом аспекте мы видим тот или иной признак растения, запечатленный в его названии. Фитоним аsplénium officinal (Asplenium trichomanes) восходит к греческому splen ‘селезенка‘, считалось, что это растение излечивает апатию, вялость. Tussilago ‘мать-и-мачеха обыкновенная‘ имеет латинское происхождение «tussin ago» – досл. ‘я изгоняю кашель‘. Древние врачеватели предлагали больному вдыхать дым этого растения.
В таком понимании они становятся синонимичными таксонами культуры.
Рассмотрим основные апотропейные символы татарской и французской лингвокультур.
Дудник лесной (Angelica sylvestris) имеет народное название Herbe à la fièvre (досл. трава от лихорадки). Согласно легенде, это растение было принесено ангел принес некому монаху, раскрыв ему чудесные его свойства – оно служит оберегом для детей, излечивает чуму и бешенство, защищает от дьявола.
Одно из народных названий полыни обыкновенной (Artemisia vulgaris) artémise свидетельствует о том, что растение было известно галльским племенам с давних времен. Оно восходит к имени богини Артемиды, использовалось в лечении женских болезней.
Зверобой продырявленный (Hypericum perforatum L.) имеет во французском языке более 40 народных наименований, среди которых chasse-diable, herbe aux fées, herbe aux mille vertus, herbe de Saint Eloi, herbe de la Saint-Jean, Barbe de Saint-Jean, millepertuis perforé, herbe à mille trous, herbe percée, herbe à la brûlure, herbe aux piqûres, herbe du charpentier, trascalan, truchereau, trucheron, trucheron jaune. Зверобой – древнейший апотропейный символ, что подтверждается наименованием chasse-diable (досл. прогоняет дьявола). Народная медицина использовала зверобой для лечения меланхолий, депрессивных состояний Растение обладает также ранозаживляющими свойствами, используется в лечении от ожогов: herbe à la brûlure досл. трава от ожога, herbe aux piqûres трава от уколов.
Молодило кровельное (Sempervivum tectorum) joubarbe des toits, barbe de Jupiter. Французские названия восходят к громовержцу Юпитеру. По древнему поверью, молодило, посаженное на крыше жилища, защищало его от молний.
В народной медицине применение некоторых растений может также объясняться определенным преданием, связанным со священным (библейским или евангельским) персонажем, что дает данному растению особую силу. Подобная связь не всегда отображается в фитониме, представая в виде этилогической легенды.
Рябина и можжевельник в качестве апотропейных, защитных объектов, находили широкое применение в быту и хозяйстве татар. Так, например, чтобы убыр не причинил вреда, считалось необходимым поразить его рябиновыми вилами, и, якобы, он от этого рассыплется в прах. В качестве оберегов использовались также плакун-трава и чертополох. Елак-үлән “плакун-трава” заставляет плакать нечистых духов, выгоняя их из дома. Шайтан таягы “чертополох” употребляют для изгнания бесов, он оберегает домашний скот, врачует болезни, поэтому этим растением окуривали хлеб, вешали его в жилых помещениях.
Липа использовалась и в медицине, и в быту. “Юкәнең чәчәге – бал, кабыгы – юкә, череге – дару, агачы – сөян”. Цветок липы – мед, кора – лыко, труха – лекарство, древесина – подпорка.
Алабута үләне – лебеда использовалась как средство от занозы, ее листок привязывали к больному месту, считали, что лебеда может «вытянуть» занозу.
Алтын чәчәк – ромашка. Среди других народных названий отмечается аналык үләне (маточная трава). Использовалась в народной гинекологии.
«Сары мәтрүшкә алтмыш төрле авырудан, көрән мәтрүшкә җитмеш төрле авырудан дәва».Зверобой – лекарство от 60 разных болезней, душица – от 70.
Среди «волшебных» трав народного фольклора можно выделить такие травы, которые соотносятся с реально существующими ботаническими единицами и такие, определение которых вызывает трудности. В некоторых случаях травы и вовсе не поддаются идентификации, целиком принадлежа сфере «чудесного».
Так, волшебные травы вроде травы бессмертия не принадлежат к «практической» области народной магии и медицины, а всецело остаются в области предания, легенды, мифа.
Реально существующим растениям народное сознание может приписывать чудесные свойства. Так, как и во многих других культурах, папоротнику приписывается феномен цветения: абага чәчәге ‘цветок папоротника, волшебный цветок‘.
«Җиде төн уртасында абага чәчәген ашасаң, кеше күзенә күренмисең икән». Согласно этому поверью татар, цветок папоротника может сделать человека невидимым, если съедать его в течение 7 ночей.
Существуют легенды и о других чудесных цветах: йанар чәчәк ‘горящий цветок‘, аталмас чәчәк ‘цветок, который нельзя называть‘, чәчәк анасы ‘мать цветов‘.
В целом, роль признака в формировании, как лексического фонда народной ботаники, так и символического образа растения очень велика. Отличительные признаки растений, выделенные традиционным сознанием, в ряде случаев были непосредственно положены в основу фитонимов, либо же, став частью традиционного сознания, определили их культурную семантику и функцию, получив определенную символическую интерпретацию. Символика растений в мифопоэтическом сознании, хотя и активно исследуется в течение более чем 150 лет, изучена далеко не полностью. Вместе с тем, это богатейший культурный код, органично взаимодействующий с другими составными частями традиции.
Список использованной литературы
1. / : Символ и миф в народной культуре. М.: Лабиринт, 2000. – 480с. (Собрание трудов)
Вторичная номинация, при которой создание новых наименований основывается на уже существующих в языке единицах, – широко распространенное явление во всех рассматриваемых языках. Названия растений как продукты вторичной номинации рассматривались в трудах В.А. Меркуловой (1967), В.Б. Колосовой (2010), Ю.А. Каминской (2002), Н.Б. Бургановой (1976), Г.Г. Саберовой (1996), Т.Х. Хайрутдиновой (2004), Е.А. Булах (2001), R. Arveiller (1978), J. Feller (1981), P. Garnier (1987), J. Seguy (1953) и др.
Лексика природы, частью которой являются народные названия растений, «характеризуется значительной пестротой, неупорядоченностью моделей как в словообразовательном, так и в ономасиологическом отношении» [2; 67].
Под ономасиологическими моделями, вслед за Н.Д. Голевым, мы понимаем частотно воспроизводимые в языке конструкции, «служащие ориентиром при создании других наименований однородных предметов» [там же].
В народной фитонимике разноструктурных языков, ставшей объектом нашего исследования, проблема классификации ономасиологических моделей осложняется их многообразием. Ботанической номенклатуре как никакому другому лексико-семантическому классу слов присуще явление гетерономинативности, когда один и тот же объект действительности получает несколько наименований по нескольким различным моделям.
Вместе с тем не следует забывать о том, что номинация имеет языковую основу, и ее принципы не могут быть полностью обусловлены свойствами объекта растительного мира, так как они носят внеязыковой характер. Свойства растений являются порождающей основой фитонимов, но не фиксируют их языковое воплощение. Ономасиологическая модель во многом задается узусом, языковой традицией, сложившейся в том или ином национальном языке.
В нашем исследовании мы делаем попытку выделить и описать способы формирования вторичных растительных номинаций, наиболее характерные для французского, английского и татарского языков.
1. Объективный признак растения + опорный элемент/первообразное имя.
При образовании ботанической лексики могут использоваться различные объективные признаки растений (цвет, вкус, запах, твердость, мягкость, форма цветка, листьев и корня, съедобность, ядовитость, и т.д), напрямую фиксируемые в языке номинатором. Так, мотивацию целого ряда фитонимов составляет сема определенного цвета, напр. chénopode blanc «лебеда, марь белая»; lamier blanc «яснотка белая, глухая крапива», white sweet clover «донник белый», white melandrium «дрема белая», акбаш «тысячелистник», актәтәй «ромашка».
В исследуемом нами материале достаточно велико количество фитонимов, содержащих хотя бы один метафорически переосмысленный компонент. Предметы, с которыми сравниваются растения, крайне разнообразны. Это могут быть и предметы одежды: capuchon des moines (букв. «монашеский капюшон») или casque de Jupiter (букв. «шлем Юпитера») – «аконит, волчий корень», devil’s helmet «борец» (досл. «шлем дьявола»), каеш яфрак «грушанка» (букв. «листок-пояс»), башмакчәчәк «башмачок» (букв. «цветок-башмачок»); органы человека: main du diable «ятрышник» (букв. «рука дьявола»); barbe de capucin «цикорий обыкновенный» (букв. «борода капуцина»); предметы быта, обихода – corbeille d’argent «алиссум» (букв. «корзина серебра»), bâton royal «асфоделюс» (букв. «королевская трость»), чүлмәк чәчәге «куколь» (букв. «цветок горшок»), көтүче инәсе «аистник» (букв. «иголка пастуха»).
3. Зооним с поссессивным значением + опорный элемент/первообразное имя.
Особо следует остановиться на роли зоонимической лексики в этноботанической номинации. Растения могут получить название в связи со сходством с частью тела животного, напр. pied d’alouette «дельфиниум, живокость» (букв «лапка жаворонка»), pied-de-veau «клещинец» (букв «телячье копыто»), песи тәпичәсе «кошачья лапка», бүре аягы «плаун» и т.д.
Растение может «приписываться» тому или иному животному – ail de cerf «черемша» (букв. «олений чеснок»), pain de coucou «кислица обыкновенная» – (букв. «кукушкин хлеб»), каз билчәне «осот огородный», саескан җиләге «паслен», бүре борычы «купена лекарственная», чыпчык кузгалагы «щавель малый».
При номинации растений может приниматься во внимание величина животного. Присоединение слов «мерин», «конь», «верблюд», «бык», «медведь» к названиям растений заменяет прилагательное «большой, крупный». Ат кузгалагы «конский щавель» – отличается от обычного щавеля большими, крупными листьями и высоким стеблем. Для выражения уменьшительности, напротив, используется семантически ограниченная группа прилагательных, обозначающих маленьких животных (мышиный, воробьиный, муравьиный и т.д.). Например, чыпчык кузгалагы «щавелек», сыерчак кузгалагы «щавель малый», тычкан борчагы «мышиный горошек», песи тарысы «амарант, кошачье просо» и др.
4. Компонент, содержащий элемент этиологического мифа + опорный элемент/первообразное имя; компонент, содержащий элемент этиологического мифа, + метафорически переосмысленный компонент
В названии растения в свернутом виде может храниться этиологическая легенда. Во французской и английской фитонимике следует прежде всего отметить номинацию растений, связанную с библейской тематикой: cierge de Notre-Dame (букв «свеча богородицы») «коровяк, медвежье ухо», herbe de la sainte Vierge, bouquet de Notre-Dame (букв. «трава Пресвятой Девы, букет Богородицы») «горечавка», herbe de Bon Dieu (букв. «трава боженьки») «гвоздика»; palme du Christ (букв. «Христов венец») ятрышник.
Ряд фитонимов включает в себя имена святых. Так, например, herbe de saint-Georges (букв. «трава святого Георгия») «валериана лекарственная, маун»; herbe de saint-Guillaume (букв. «трава святого Гийома») «репешок обыкновенный», St. Benedict’s thistle «кникус аптечный» (букв. «бенедиктов чертополох»), St. George’s Beard (букв. «борода св. Георгия») «молодило кровельное».
Немалое количество растений получило наименование по имени того или иного мифологического персонажа. Так, напр. Jupiter’s eye (букв. «глаз Юпитера») «молодило кровельное», sabot de Vénus (букв. «башмак Венеры») «орхидея – циприпедиум», petite centaurée commune «золототысячник обыкновенный» (данное наименование происходит от имени кентавра Хирона, который воспользовался растением, чтобы исцелить рану на ноге, нанесенную Геркулесом).
В татарской фитонимике отразились фрагменты тотемистической мифологии – наделении матерями, отцами, братьями, сестрами явлений окружающего мира [1:9]: арыш анасы «мать ржи, спорынья» (как отметинка матери ржаного поля), чәчәк анасы «мать оспы».
Верования татар отразились в следующих фитонимах: пәйгамбәр сакалы, пәйгамбәр тырнагы, «календула лекарственная, ковыль, волосатик», фәрештә уты «дудник», фирештә куагы «донник».
5. Оценочный знак + опорный элемент/первообразное имя
В земледельческой практике людям необходимо было различать семена и всходы культурных растений от сорных. В результате в национальных языках регистрируются семасиологические модели – сочетания названия культурного растения с пейоративным эпитетом. Так, названия диких растений в ботанической терминологии обычно снабжаются эпитетами «полевой», «дикий», «пустой», «дикий», «ложный», которые прибавляют к названиям растений семантику «дикий, ненастоящий». Примерами могут послужить следующие фитонимы: lin sauvage «лен слабительный» (букв. «лен дикий»), rave sauvage «редька дикая», faux narcisse «нарцисс ложный», wild tomato «паслен каролинский» (букв. «дикий помидор»), кысыр тары «ежовник» (букв. «пустое просо»), карабодай гөле «бегония-рекорд» (букв. «цветок гречихи»), ач солы «овес пустой, овсюг».
Для выражения отрицательной оценки в названиях трав использовались также наименования отрицательных мифологических персонажей – злых духов, например, navet du diable «бриония, переступень» (букв. «чертова репа»), mors du diable «сивец луговой» (букв. «чертов мундштук»), шайтан таягы «чертополох, татарник» (букв. «чертова палка»), пәри кычытканы «яснотка», шайтан гөмбәсе «гриб сатанинский», аҗдаһа агачы «драконово дерево».
6. Компонент, отражающий функционально-целевой признак растения + опорный элемент/первообразное имя
Естественно, что большое количество растений получило свое название в связи с использованием их в народной медицине, знахарстве. Название может быть обусловлено желаемым результатом лечения или отражать названия тех болезней, недомоганий, которые можно, с точки зрения народной медицины, вылечить этой травой. Так, например, тысячелистник употреблялся для лечения ран, чем объясняются его французские названия herbe aux coupures (букв. «трава от порезов»), herbe au charpentier (букв. «плотницкая трава»), saigne-nez (букв. «кровь из носа»). Растения, обладающие одним и тем же свойством, могут получать одинаковые названия и нагружаться сходной символикой, а также использоваться схожим образом. Так, название herbe à la fièvre (букв. «трава от лихорадки») носят одновременно растения дудник лесной, дягиль лесной, гравилат городской, золототысячник обыкновенный.
В целом, модель «трава от…» (herbe à…, …root, … тамыры, … үләне) весьма продуктивна во всех рассматриваемых языках. Во французском языке это, напр., herbe-aux-verrues (букв. «трава от бородавок») чистотел большой, бородавник, чистуха (оранжевый сок чистотела употреблялся для прижигания бородавок), herbe aux hémorroïdes (букв. «трава от геморроя») «чистяк весенний», herbe à tous les maux (букв. «трава от всех болезней») вербена; в татарском языке – бизгәк үләне «василисник» (букв. «трава от малярии»), очык печәне «тысячелистник» (букв. «трава от недержания мочи»), чабыр үләне «богородская трава, чабрец» (букв. «трава против сыпи»); в английском языке rheumatism root «кутра коноплевая» (букв. «корень от ревматизма»), nosebleed plant «тысячелистник обыкновенный» (букв. «трава от носовых кровотечений»).
В названии растения иногда отражается название больного органа: pulmonaire «лекарственная медуница, медунка, легочница». Слово происходит от «poumon» – легкое, так как в древности растению приписывались способности лечения легочных болезней. На самом деле действительности это не соответствует, ошибочное мнение основывалось на теории «знаков», в крапинах растения знахари «узнавали» туберкулы больного человеческого легкого. Такая семасиологическая модель более характерна для татарского языка: йөрәк уты «майник, кардамин», үпкә үләне «сушеница, медуница неясная», тамак үләне «жабник полевой», талак үләне «селезеночник».
Название растения может запечатлеть те или иные свойства растения, используемые для лечения человека – потогонные, мочегонные и т.п. Так, bourrache «бурачник, (лекарственный) огуречник» восходит к арабскому «abu rache», досл «отец пота», а pissenlit одуванчик лекарственный получено путем сложения основ pisse en lit (букв. «мочись в постель»).
В отдельную группу можно выделить фитонимы, у которых в качестве определительного компонента выступает лексема officinal «аптечный, лекарственный» – véronique officinale «вероника лекарственная», mélilot officinal «донник лекарственный, донник желтый» и т.д.
У ряда лексем можно отметить стертость образа, потерю мотивированности, но в этимологическом аспекте мы видим тот или иной признак растения, запечатленный в его названии. Фитоним аsplénium officinal (Asplenium trichomanes) восходит к греческому splen «селезенка», считалось, что это растение излечивает апатию, вялость. Tussilago «мать-и-мачеха обыкновенная» имеет латинское происхождение «tussin ago» – досл. «я изгоняю кашель». Древние врачеватели предлагали больному вдыхать дым этого растения.
Проведенный анализ языкового материала позволяет сравнить частотность основных ономасиологических моделей в исследуемых языках. Общей чертой сравниваемых языков является количественное преобладание наименований растений, основанных на их объективных признаках. Метафорические трансформации одного из элементов, а также аллюзии на этиологические мифы в большей степени присущи английскому и французскому языкам. Для татарского языка более характерны фитонимы, в семантику которых включена оценочность, а также наименования, в которых отражены функционально-целевые признаки растений.
Выделенные и описанные нами ономасиологические модели не являются непротиворечивыми и исчерпывающими. Наблюдается и определенная условность при установлении принадлежности вторичных номинаций к тому или иному типу. Тем не менее установленная нами типология принципов номинации позволяет увидеть общее и отличное в членении окружающей действительности в различных лингвокультурах и вносит свой вклад в решение сложной и многогранной проблемы языковой номинации.
Рецензенты:
Каюмова Д.Ф., д.ф.н., профессор кафедры контрастивной лингвистики и лингводидактики, ФГАОУВПО «Казанский (Приволжский) федеральный университет», г. Казань;
Давлетбаева Д.Н., д.ф.н., доцент кафедры контрастивной лингвистики и лингводидактики, ФГАОУВПО «Казанский (Приволжский) федеральный университет», г. Казань.
