Ольга также как и штольц была отнюдь
В Гороховой улице, в одном из больших домов, народонаселения которого стало бы на целый уездный город, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов.
Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности. С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки шлафрока.
Иногда взгляд его помрачался выражением будто усталости или скуки; но ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением, не лица только, а всей души; а душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении головы, руки. И поверхностно наблюдательный, холодный человек, взглянув мимоходом на Обломова, сказал бы: «Добряк должен быть, простота!» Человек поглубже и посимпатичнее, долго вглядываясь в лицо его, отошел бы в приятном раздумье, с улыбкой.
Цвет лица у Ильи Ильича не был ни румяный, ни смуглый, ни положительно бледный, а безразличный или казался таким, может быть, потому, что Обломов как-то обрюзг не по летам: от недостатка ли движения или воздуха, а может быть, того и другого. Вообще же тело его, судя по матовому, чересчур белому цвету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины.
Движения его, когда он был даже встревожен, сдерживались также мягкостью и не лишенною своего рода грации ленью. Если на лицо набегала из души туча заботы, взгляд туманился, на лбу являлись складки, начиналась игра сомнений, печали, испуга; но редко тревога эта застывала в форме определенной идеи, еще реже превращалась в намерение. Вся тревога разрешалась вздохом и замирала в апатии или в дремоте.
Как шел домашний костюм Обломова к покойным чертам лица его и к изнеженному телу! На нем был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него. Рукава, по неизменной азиатской моде, шли от пальцев к плечу все шире и шире. Хотя халат этот и утратил свою первоначальную свежесть и местами заменил свой первобытный, естественный лоск другим, благоприобретенным, но все еще сохранял яркость восточной краски и прочность ткани.
Халат имел в глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: он мягок, гибок; тело не чувствует его на себе; он, как послушный раб, покоряется самомалейшему движению тела.
Обломов всегда ходил дома без галстука и без жилета, потому что любил простор и приволье. Туфли на нем были длинные, мягкие и широкие; когда он, не глядя, опускал ноги с постели на пол, то непременно попадал в них сразу.
Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием. Когда он был дома – а он был почти всегда дома, – он все лежал, и все постоянно в одной комнате, где мы его нашли, служившей ему спальней, кабинетом и приемной. У него было еще три комнаты, но он редко туда заглядывал, утром разве, и то не всякий день, когда человек мел кабинет его, чего всякий день не делалось. В трех комнатах мебель закрыта была чехлами, шторы спущены.
Комната, где лежал Илья Ильич, с первого взгляда казалась прекрасно убранною. Там стояло бюро красного дерева, два дивана, обитые шелковою материею, красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами. Были там шелковые занавесы, ковры, несколько картин, бронза, фарфор и множество красивых мелочей.
Но опытный глаз человека с чистым вкусом одним беглым взглядом на все, что тут было, прочел бы только желание кое-как соблюсти decorum[1] неизбежных приличий, лишь бы отделаться от них. Обломов хлопотал, конечно, только об этом, когда убирал свой кабинет. Утонченный вкус не удовольствовался бы этими тяжелыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками. Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное дерево местами отстало.
Точно тот же характер носили на себе и картины, и вазы, и мелочи.
Сам хозяин, однако, смотрел на убранство своего кабинета так холодно и рассеянно, как будто спрашивал глазами: «Кто сюда натащил и наставил все это?» От такого холодного воззрения Обломова на свою собственность, а может быть, и еще от более холодного воззрения на тот же предмет слуги его, Захара, вид кабинета, если осмотреть там все повнимательнее, поражал господствующею в нем запущенностью и небрежностью.
По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями, для записывания на них, по пыли, каких-нибудь заметок на память. Ковры были в пятнах. На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с обглоданной косточкой да не валялись хлебные крошки.
Если б не эта тарелка, да не прислоненная к постели только что выкуренная трубка, или не сам хозяин, лежащий на ней, то можно было бы подумать, что тут никто не живет, – так все запылилось, полиняло и вообще лишено было живых следов человеческого присутствия. На этажерках, правда, лежали две-три развернутые книги, валялась газета, на бюро стояла и чернильница с перьями; но страницы, на которых развернуты были книги, покрылись пылью и пожелтели; видно, что их бросили давно; нумер газеты был прошлогодний, а из чернильницы, если обмакнуть в нее перо, вырвалась бы разве только с жужжаньем испуганная муха.
Илья Ильич проснулся, против обыкновения, очень рано, часов в восемь. Он чем-то сильно озабочен. На лице у него попеременно выступал не то страх, не то тоска и досада. Видно было, что его одолевала внутренняя борьба, а ум еще не являлся на помощь.
Дело в том, что Обломов накануне получил из деревни, от своего старосты, письмо неприятного содержания. Известно, о каких неприятностях может писать староста: неурожай, недоимки, уменьшение дохода и т. п. Хотя староста и в прошлом и в третьем году писал к своему барину точно такие же письма, но и это последнее письмо подействовало так же сильно, как всякий неприятный сюрприз.
Легко ли? предстояло думать о средствах к принятию каких-нибудь мер. Впрочем, надо отдать справедливость заботливости Ильи Ильича о своих делах. Он по первому неприятному письму старосты, полученному несколько лет назад, уже стал создавать в уме план разных перемен и улучшений в порядке управления своим имением.
По этому плану предполагалось ввести разные новые экономические, полицейские и другие меры. Но план был еще далеко не весь обдуман, а неприятные письма старосты ежегодно повторялись, побуждали его к деятельности и, следовательно, нарушали покой. Обломов сознавал необходимость до окончания плана предпринять что-нибудь решительное.
Он, как только проснулся, тотчас же вознамерился встать, умыться и, напившись чаю, подумать хорошенько, кое-что сообразить, записать и вообще заняться этим делом как следует.
С полчаса он все лежал, мучась этим намерением, но потом рассудил, что успеет еще сделать это и после чаю, а чай можно пить, по обыкновению, в постели, тем более что ничто не мешает думать и лежа.
Так и сделал. После чаю он уже приподнялся с своего ложа и чуть было не встал; поглядывая на туфли, он даже начал спускать к ним одну ногу с постели, но тотчас же опять подобрал ее.
Пробило половина десятого, Илья Ильич встрепенулся.
– Что ж это я в самом деле? – сказал он вслух с досадой, – надо совесть знать: пора за дело! Дай только волю себе, так и…
Связанные тексты с акцентом на все пройденные темы
Кто бы ни читал повесть Пушкина «Капитанская дочка», все задумываются о сущности народного движения, о личности Емельяна Пугачева и о судьбе России в этот трудный период. Мы понимаем, что императрица Екатерина II не могла не казнить самозванца. Верный долгу и чести дворянин П. А. Гринев не мог не сострадать судьбе Пугачева. Ведь не кто иной, как знаменитый Пугачев, помог молодому Петруше и спас его от смерти. Самозванец хотел властвовать во что бы то ни стало. Кто только не пошел за ним: и крестьяне, и беглые казаки, и офицеры. Пугачева нельзя ни осуждать, ни оправдывать. Ведь он не только грабил и убивал, но и желал счастья простому народу. Да, где бы он ни появлялся, везде лилась кровь и летели головы. Но Емеля – это не кто иной, как дитя своей эпохи. Он был не только палачом, но и жертвой. Обманув ожидания и других людей, и свои, он окончил жизнь на плахе. Емельян Пугачев не был ни образованным, ни дипломатичным человеком. И мы понимаем, что никогда он не смог бы взойти на престол. Ему пришлись бы не по вкусу действия коронованных особ, и поэтому он решил, что сможет их свергнуть, не обладая материальными средствами, не имея четкой программы действий. Мы не можем не ужаснуться окружению самозванца. Рядом с ним были люди корыстные и глупые. Ни поддержки, ни понимания, ни верности общему делу… Некогда воры, предатели и убийцы, они были с Пугачевым до первого его поражения. Возможность обогатиться за счет ограблений – только это и н…что другое заставило их примкнуть к псевдоцарю. То ли Емельян этого не понимал, то ли это его нисколько не смущало. Конечно, нельзя не учитывать того, что идея достижения свободы тоже была движущей силой крестьянской войны, которая, к сожалению, была «бессмысленной и беспощадной». Когда же Пугачев был схвачен, о его «друзьях» не было ни слуху ни духу. Может быть, именно об этом он думал перед казнью.
История создания «Капитанской дочки» далеко не простая. Прототипом главного героя сначала был не кто иной, как офицер правительственных войск, который был захвачен в плен, служил Пугачеву, но потом смог убежать, Менялись не только герои и их прототипы, но и план работы. Как только не старался А. С. Пушкин вникнуть в суть истории, понять ее дух! Много времени писатель провел в местах, где разворачивалось пугачевское движение: отнюдь не радостную историю можно было услышать из уст людей старого поколения. Философски переосмысливая прошлое, Пушкин сумел создать «художественную быль, которая достовернее всякой действительности, несомненнее всякой истории». Эта мысль Белинского будто объединяет разных писателей, философов, художников. Не столько интересные факты истории, сколько их художественное воплощение являются «предметом» исследований ученых-литературоведов. Не даром М. Цветаева так поэтически восприняла героя народной войны. Художественный контраст – белая метель и черные глаза Пугачева, по ее мнению, являются центром сюжета и композиции. Действительно, Пушкин как никто другой сумел создать психологический план повествования. Образ-символ – заячий тулупчик – имеет большую художественную силу и расширяет время и пространство исторической летописи.
Путешествие П.И.Чичикова к Собакевичу было прервано непогодой. Дорога была застлана пеленой дождя. Бричка качалась из стороны в сторону и тащилась по взбороненнному полю: лошади были изнурены, бричка опрокинута, и Чичиков «руками и ногами шлёпнулся в грязь». Как был обрадован наш герой, когда издали послышался собачий лай, и показалось что-то, похожее на крышу. Так Чичиков познакомился с Коробочкой, которая была и вежлива, и обходительна с нежданным гостем, предложив ему ночлег. Проснувшись, Чичиков окинул взглядом комнату. По стенам были развешаны картины, между ними висел портрет Кутузова и «писаный маслеными красками какой-то старик с красными обшлагами на мундире». Дворик, видный из окна, был наполнен птицей – индейками и курами… Хозяйка была создана для жизни в деревне. В её поместье всё организованно, собранно, уложено. Все вещи размещены по маленьким ящичкам. Недаром – Коробочка! Крестьянские избы выстроены врассыпную и «не заключены в правильные улицы», но «показывали довольство обитателей, ибо были поддерживаемы как следует». Каков контраст с поместьем Плюшкина, в котором всё заброшено, и с поместьем Ноздрёва, в котором всё распродано. Как грустна и печальна наша Россия! Как бесконечны и порой непостижимы её просторы! Эти мысли могли быть навеяны лирической прозой Гоголя.
Чичикову показалось, что деревня Собакевича огромна. Посреди виднелся деревянный дом с мезонином. Крыша дома была выкрашена в красный цвет, а стены – в темно-серый. Этот дом был один из тех, которые построены для военных поселений и немецких колонистов. Бросалось в глаза, что вкусы зодчего и хозяина были различны. Зодчий хотел, чтобы дом был симметричный. А для хозяина удобство было первостепенным. Двор был окружён крепкой и непомерно толстой деревянной решёткой. Помещик, казалось, хотел, чтобы всё было прочно. Для конюшен, сараев и кухонь были употреблены полновесные и толстые брёвна. Деревенские избы тоже были срублены на диво: всё было пригнано прочно и как следует. Взгляд Чичикова остановился на колодце, облицованным таким крепким дубом, который идёт только на мельницы. Всё было в каком-то крепком и неуклюжем порядке.
В гостиной на стенах висели картины, как и у Коробочки, на которых были изображены молодцы и греческие полководцы. Все эти герои были так же крепки и мужественны, как и сам хозяин. Как и везде, всё в комнате было прочно, неуклюже в высочайшей степени и сходно с Собакевичем. Казалось, каждый предмет говорил: «И я тоже Собакевич!» Прозаический рассказ о хозяине дома, наполненный бытовыми подробностями, заканчивается лирическим отступлением о русском метком слове. «Произнесенное метко, все равно, что писаное, не вырубливается топором». Автор-философ, рассуждая о слове, обращается к благочестивой Руси, по которой рассыпано множество церквей, монастырей… Самобытность нации и народа – это и есть особенности языка как носителя культуры. Писатель благоговенно относится к «своему» русскому слову. Он считает, что «нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово».
Штольц и Ольга
Анализ романа И.А. Гончарова «Обломов»
Ольге, как и пушкинской героине, на самом деле «видно» и «жаль»; но героиня Гончарова – как Татьяна – ощущает на себе цепи долга. Да, она не замужем, но она уже пережила любовное увлечение, а согласно строгой пуританской морали того времени, и это уже считалось изменой, низостью: «Она (Ольга) порылась в своей опытности: там о второй любви никакого сведения не отыскалось. Вспомнила про авторитеты – со всех сторон слышит неумолимый приговор: “Женщина истинно любит только однажды”». Конечно, ханжески настроенные светские девы, вроде пресловутой Сонечки, хитростью избавляли себя от мук совести: «Сонечка не задумалась бы сказать и про Обломова, что пошутила с ним, для развлечения, что он такой смешной, что можно ли любить «такой мешок», что этому никто не поверит». Но этот вариант не для честной Ольги, ей было бы ближе другое – «. потом, может быть, нашла бы «приличную партию», каких много, и была бы хорошей, умной, заботливой женой и матерью, а прошлое сочла бы девической мечтой. ». То есть опять уподобилась бы Татьяне, «была бы верная супруга и добродетельная мать. ».
Но минута неизбежного объяснения наступила. «Я вам помогу… вы …любили. » – насилу выговорил Штольц – так стало больно ему от собственного слова». Силу переживаний персонажа, его ревности, его боли подчеркивают паузы и ремарки: «на него опять пахнуло ужасом», «сам чувствовал, что у него дрожат губы». Однако боль сменилась «изумлением», а затем «по нему пробежала радостная дрожь» – когда узнал, что предметом первой любви был Обломов. «Ах, если б только я мог знать, что герой этого романа – Илья! Сколько времени ушло. Сколько крови испортилось! За что?» – несколько раз повторяет он. Преданный друг, он, однако, не видит в Обломове достойного соперника; человека, в которого можно по-настоящему влюбиться. «Но для любви нужно что-то такое… чего не определить, ни назвать нельзя и чего нет в моем несравненном, но неповоротливом Илье», – с торжеством заявляет Штольц. Не подозревая, что почти дословно повторяет Сонечку с ее высокомерными заявлениями о том, что невозможно «любить такой мешок». Думается, не будет ли преувеличением сказать, что Андрей Иваныч в это миг, произнося эти слова, предал старого друга.
Так же ведет себя Ольга. Убедившись, что ее будущему счастью со Штольцем ничего не угрожает, она «старалась сама обвинять себя затем только, чтоб он жарче защищал ее, чтоб быть все правее и правее в его глазах». Наконец, Ильинская задает решающий вопрос: «Но если б он… изменился, ожил, послушался меня и… разве я не любила бы его тогда?» «Но это другой роман и другой герой, до которого нам дела нет». Читатель, как Ольга, знает, что все было далеко не так просто. Но героине и самому Штольцу, легче поверить и согласиться с «задним числом» выведенной мудростью: «У вашей так называемой любви не хватало и содержания; она дальше пойти не могла. А вы еще до разлуки разошлись и были верны не любви, а призраку ее, который сами выдумали…» Пред нами счастливое объяснение, предвещающее благополучный супружеский союз, но если вдуматься, одна из самых страшных и безотрадных страниц романа.
Потрясающим контрастом этому эгоистически-гордому счастью становится сцена, в которой Обломов узнает, что его лучший друг женился на любимой (все еще любимой им) девушке. «Милый Андрей! – произнес Обломов, обнимая его. – Милая Ольга… Сергеевна! – прибавил он – Вас благословил сам Бог! Боже мой! как я счастлив! Скажи же ей. » «“Скажу, что другого Обломова не знаю!” – перебил его глубоко тронутый Штольц». Эта повторяющаяся пауза перед тем, как назвать любимую официально – по имени-отчеству – многое может сказать о его скрытых чувствах. В величии души персонаж Гончарова сравнялся здесь с пушкинским лирическим героем: «. Я вас любил так искренно, так нежно, / Как дай вам Бог любимой быть другим».]
Объяснение происходило вдали от России, в очаровательной, но чужой Швейцарии, и поселяются на житье молодые Штольцы вдали от российской глубинки – в Крыму. «Сеть из винограда, плющей и миртов покрывала коттедж сверху донизу». В том же ключе дается Гончаровым описание внутреннего убранства очаровательного коттеджа. Все гармонично (рояль на почетном месте), функционально («высокая конторка», «перчатки», «образцы разных глин, товаров и прочего»), и – холодно читателю от этой «правильности». Как только герой или героиня входит в «поле притяжения» Обломова, роман расцветает красками. И наоборот: стоит Обломову уйти, меняется способ повествования: диалоги, жанровые сценки уступают место авторскому суховатому анализу.
«Снаружи все делалось у них, как у других», – констатирует повествователь, рассказывая об их семейном житье-бытье, и рисует обыкновенный распорядок дня – «вставали… рано», «любили долго сидеть за чаем», «обедали», «ездил в поля», «занимались музыкой». В итоге автор вынужден признаться, что протекают их дни, «как мечтал и Обломов». «Только не было дремоты, уныния у них…», – как бы спохватившись, оговаривается он. Будем справедливы, переносясь в иную эпоху. Для своего времени равноправие, подобное тому, что царит в семействе Штольцев, было явлением редким. Чтобы понять это, достаточно обратиться к одной из ранних повестей Л.Н. Толстого о семье. Героиня «Семейного счастия» Машенька так же выходит замуж по любви за благородного, достойного, увлеченного своими сельскими делами человека, помещика Сергея Михайлыча. Но в счастливом поначалу браке ему и в голову не приходило посвятить жену в свои заботы и дела. Итог печален – молодая жена тоскует, скучает, бросается в омут светской жизни. Лишь в финале автор выражает надежду на гармонизацию отношений между супругами – через общие заботы о воспитании детей. С этой исторической точки зрения отношения Штольца к жене приближаются к идеалу: «Какая-нибудь постройка, дела по своему или обломовскому имению, компанейские операции, – ничто не делалось без ее ведома или участия». В конце концов подводит радостный итог автор: «. Два существования, ее и Андрея, слились в одно русло…»
Таким образом, и Штольца нельзя назвать одним из лучших людей своего поколения. Казалось, в отличие от Обломова, Андрей Иваныч выполнил все для этого условия. Многие его сверстники рвались «заглянуть в германские университеты» – он же «сидел на студенческих скамьях в Бонне, Иене, в Эрлангене». Когда другие «сбирались… изъездить вдоль и поперек Европу» – Штольц «выучил Европу как свое имение». Совесть повелевала им поднять достоинство женщин, сделать их равными мужчинам, «очистить их вкус» – он осуществил это в своей семье, с Ольгой. Он забыл главное – все эти условия должны были вести к главной цели – «служить» своей стране, поскольку «России нужны руки и головы». Андрей же, получив согласие Ильинской, с удовлетворением подводит итог: «Ольга – моя жена… Все найдено. Нечего искать, некуда идти больше». Добролюбов выразил мнение большинства читателей, когда недоумевал, как Штольц «мог удовлетвориться на своем одиноком, отдельном, исключительном счастье…». Размышления о настоящем Штольца позволяют по-иному взглянуть на Обломова. Он не нашел в своей жизни великой цели. Но герой, по крайней мере, искал ее, боролся. Он даже пытался противопоставить себя обществу, хотя бы в форме «домашнего» протеста. И убедился, что ничего сделать не может. Илья Ильич не обольщается относительно горьких итогов прожитой жизни.
► Читайте также другие статьи по теме «Анализ романа И.А. Гончарова «Обломов»:
Связанные тексты с акцентом на все пройденные темы
Кто бы ни читал повесть Пушкина «Капитанская дочка», все задумываются о сущности народного движения, о личности Емельяна Пугачева и о судьбе России в этот трудный период. Мы понимаем, что императрица Екатерина II не могла не казнить самозванца. Верный долгу и чести дворянин П. А. Гринев не мог не сострадать судьбе Пугачева. Ведь не кто иной, как знаменитый Пугачев, помог молодому Петруше и спас его от смерти. Самозванец хотел властвовать во что бы то ни стало. Кто только не пошел за ним: и крестьяне, и беглые казаки, и офицеры. Пугачева нельзя ни осуждать, ни оправдывать. Ведь он не только грабил и убивал, но и желал счастья простому народу. Да, где бы он ни появлялся, везде лилась кровь и летели головы. Но Емеля – это не кто иной, как дитя своей эпохи. Он был не только палачом, но и жертвой. Обманув ожидания и других людей, и свои, он окончил жизнь на плахе. Емельян Пугачев не был ни образованным, ни дипломатичным человеком. И мы понимаем, что никогда он не смог бы взойти на престол. Ему пришлись бы не по вкусу действия коронованных особ, и поэтому он решил, что сможет их свергнуть, не обладая материальными средствами, не имея четкой программы действий. Мы не можем не ужаснуться окружению самозванца. Рядом с ним были люди корыстные и глупые. Ни поддержки, ни понимания, ни верности общему делу… Некогда воры, предатели и убийцы, они были с Пугачевым до первого его поражения. Возможность обогатиться за счет ограблений – только это и н…что другое заставило их примкнуть к псевдоцарю. То ли Емельян этого не понимал, то ли это его нисколько не смущало. Конечно, нельзя не учитывать того, что идея достижения свободы тоже была движущей силой крестьянской войны, которая, к сожалению, была «бессмысленной и беспощадной». Когда же Пугачев был схвачен, о его «друзьях» не было ни слуху ни духу. Может быть, именно об этом он думал перед казнью.
История создания «Капитанской дочки» далеко не простая. Прототипом главного героя сначала был не кто иной, как офицер правительственных войск, который был захвачен в плен, служил Пугачеву, но потом смог убежать, Менялись не только герои и их прототипы, но и план работы. Как только не старался А. С. Пушкин вникнуть в суть истории, понять ее дух! Много времени писатель провел в местах, где разворачивалось пугачевское движение: отнюдь не радостную историю можно было услышать из уст людей старого поколения. Философски переосмысливая прошлое, Пушкин сумел создать «художественную быль, которая достовернее всякой действительности, несомненнее всякой истории». Эта мысль Белинского будто объединяет разных писателей, философов, художников. Не столько интересные факты истории, сколько их художественное воплощение являются «предметом» исследований ученых-литературоведов. Не даром М. Цветаева так поэтически восприняла героя народной войны. Художественный контраст – белая метель и черные глаза Пугачева, по ее мнению, являются центром сюжета и композиции. Действительно, Пушкин как никто другой сумел создать психологический план повествования. Образ-символ – заячий тулупчик – имеет большую художественную силу и расширяет время и пространство исторической летописи.
Путешествие П.И.Чичикова к Собакевичу было прервано непогодой. Дорога была застлана пеленой дождя. Бричка качалась из стороны в сторону и тащилась по взбороненнному полю: лошади были изнурены, бричка опрокинута, и Чичиков «руками и ногами шлёпнулся в грязь». Как был обрадован наш герой, когда издали послышался собачий лай, и показалось что-то, похожее на крышу. Так Чичиков познакомился с Коробочкой, которая была и вежлива, и обходительна с нежданным гостем, предложив ему ночлег. Проснувшись, Чичиков окинул взглядом комнату. По стенам были развешаны картины, между ними висел портрет Кутузова и «писаный маслеными красками какой-то старик с красными обшлагами на мундире». Дворик, видный из окна, был наполнен птицей – индейками и курами… Хозяйка была создана для жизни в деревне. В её поместье всё организованно, собранно, уложено. Все вещи размещены по маленьким ящичкам. Недаром – Коробочка! Крестьянские избы выстроены врассыпную и «не заключены в правильные улицы», но «показывали довольство обитателей, ибо были поддерживаемы как следует». Каков контраст с поместьем Плюшкина, в котором всё заброшено, и с поместьем Ноздрёва, в котором всё распродано. Как грустна и печальна наша Россия! Как бесконечны и порой непостижимы её просторы! Эти мысли могли быть навеяны лирической прозой Гоголя.
Чичикову показалось, что деревня Собакевича огромна. Посреди виднелся деревянный дом с мезонином. Крыша дома была выкрашена в красный цвет, а стены – в темно-серый. Этот дом был один из тех, которые построены для военных поселений и немецких колонистов. Бросалось в глаза, что вкусы зодчего и хозяина были различны. Зодчий хотел, чтобы дом был симметричный. А для хозяина удобство было первостепенным. Двор был окружён крепкой и непомерно толстой деревянной решёткой. Помещик, казалось, хотел, чтобы всё было прочно. Для конюшен, сараев и кухонь были употреблены полновесные и толстые брёвна. Деревенские избы тоже были срублены на диво: всё было пригнано прочно и как следует. Взгляд Чичикова остановился на колодце, облицованным таким крепким дубом, который идёт только на мельницы. Всё было в каком-то крепком и неуклюжем порядке.
В гостиной на стенах висели картины, как и у Коробочки, на которых были изображены молодцы и греческие полководцы. Все эти герои были так же крепки и мужественны, как и сам хозяин. Как и везде, всё в комнате было прочно, неуклюже в высочайшей степени и сходно с Собакевичем. Казалось, каждый предмет говорил: «И я тоже Собакевич!» Прозаический рассказ о хозяине дома, наполненный бытовыми подробностями, заканчивается лирическим отступлением о русском метком слове. «Произнесенное метко, все равно, что писаное, не вырубливается топором». Автор-философ, рассуждая о слове, обращается к благочестивой Руси, по которой рассыпано множество церквей, монастырей… Самобытность нации и народа – это и есть особенности языка как носителя культуры. Писатель благоговенно относится к «своему» русскому слову. Он считает, что «нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово».
Механическое удерживание земляных масс: Механическое удерживание земляных масс на склоне обеспечивают контрфорсными сооружениями различных конструкций.
