Он был красив как сто чертей имел любовниц всех мастей

LiveInternetLiveInternet

—Рубрики

—Музыка

—5 друзей

—Поиск по дневнику

—Подписка по e-mail

—Друзья

—Постоянные читатели

—Сообщества

—Статистика

Он был красив, как сто чертей

Он был красив, как сто чертей

Леонид Филатов

ДАНТЕС

Он был красив, как сто чертей,

Любил животных и детей,

Имел любовниц всех мастей

И был со всеми мил…

Да полно! Так ли уж права

Жестокая молва,

Швырнув в ответ ему слова:

Он навсегда покинул свет,

И табаком засыпал след

И даже плащ сменил на плед,

Чтоб мир о нём забыл.

Но где б он ни был тут и там –

При нём стихал ребячий гам,

и дети спрашивали мам:

Как говорится, все течёт,

любая память есть почёт,

и потому на кой нам чёрт

Гадать, каким он был.

Да нам плевать, каким он был,

Какую музыку любил,

Какого сорта кофий пил…

ДУЭЛЬ

Дуэль Пушкина съ Дантесомъ-Геккеренъ 27-го января 1837 г.

Съ картины, писанной по словесной передачЪ академикомъ Волковымъ,

рис. Коверзневъ, грав. Герасимовъ

Итак, оглашены

Условия дуэли,

И приговор судьбы

Вершиться без помех.

Рассеяно молчит

И щурится на снег.

Куда ж они глядят,

Те жалкие разини,

Кому, по их словам,

Он был дороже всех,

Пока он тут стоит,

Один во всей России,

Рассеянно молчит

И щурится на снег.

Мучительнее нет

На свете наказанья,

Как боль свою и грех.

Он и теперь стоит

У нас перед глазами,

Рассеяно молчит

И щурится на снег.

Пока еще он жив,

Окликните его,

Пусть даже через век.

Он окликов не слышит

Рассеянно молчит

И щурится на снег.

ПУШКИН

Тает желтый воск свечи,

Стынет крепкий чай в стакане,

Где-то там, в седой ночи,

Едут пьяные цыгане.

Полно, слышишь этот смех?

Полно, что ты, в самом деле?!

Самый белый в мире снег

Выпал в день твоей дуэли.

Знаешь, где-то там вдали,

В светлом серпантинном зале

Молча встала Натали

С удивленными глазами.

В этой пляшущей толпе,

В центре праздничного зала,

Будто свечка по тебе,

Эта женщина стояла.

Встала и белым-бела

Разом руки уронила,

Значит, все-таки, была,

Значит, все-таки, любила!

Друг мой, вот вам старый плед!

Друг мой, вот вам чаша с пуншем!

Пушкин, Вам за тридцать лет,

Вы совсем мальчишка, Пушкин!

Тает желтый воск свечи,

Стынет крепкий чай в стакане,

Где-то там, в седой ночи,

Едут пьяные цыгане.

Бонжур Месье! Ну вот я вышел

Покинув праздничный обед.

А день прекрасен и торжествен,

Прошу прощения у женщин

За эту глупую дуэль.

Друзья не крикнут мне: куда ты?

Они суровы и честны.

И нервно стынут секунданты,

И громко тикают часы.

И жизнь моя уже конкретна

Для пистолетного огня,

И санитарная карета

За поворотом ждет меня.

И вскоре медики измерят

Мое холодное чело,

Но не изменит ничего.

Когда б вернул мне жизнь Всевышний

Я б точно так же лопал вишни

Источник

LiveInternetLiveInternet

—Рубрики

—Метки

Женский образ в живописи 18-20 веков часть 1

—Поиск по дневнику

—Подписка по e-mail

—Статистика

Жорж Дантес, 1865 год, Париж. Photographs by DISDER.

Он был красив, как сто чертей,
Любил животных и детей,
Имел любовниц всех мастей
И был со всеми мил…

писал Леня Филатов.Проживи Пушкин чуть дольше, хотя бы год, у нас с вами была бы его фотография. Но увы. Фото убийцы поэта имеется, снимки жены и детей Александра Сергеевича тоже.

Эта фотография Натальи Николаевны Пушкиной-Ланской сделана незадолго до ее смерти, в начале 1860-х. Она благополучно вышла замуж второй раз, родила еще троих детей, которые всю жизнь дружили с братьями и сестрами от первого брака матери.

Мария Александровна Пушкина, старшая дочь Александра Сергеевича. Та самая, послужившая Толстому прообразом Анны Карениной – не характером, а только внешне. Он сам признавал, что списал свою Анну с нее.
Мария прожила дольше всех, умерла уже при Советской власти, в 1919 году. От голода.
Незадолго до кончины ее сестра Анна Арапова (дочь Натальи Николаевны от второго брака с Ланским) обратилась за помощью к своей знакомой баронессе Врангель с просьбой не бросать в беде дочь великого поэта, последнюю из оставшихся в живых детей Пушкина. Баронесса Врангель, известная своей благотворительностью, написала письмо Луначарскому.

Портрет М.А.Гартунг. Художник И.К.Макаров, 1860 год
Нарком просвещения направил к Марии Александровне работницу Наркомсобеса для обследования «степени ее нуждаемости». Наркомсобес, «учтя заслуги поэта Пушкина перед русской художественной литературой», назначил пенсию, но первая сумма пошла уже на похороны Марии Александровны.
Сестра Пушкиной, Анна Арапова, просившая баронессу Врангель о помощи, умерла в том же 1919 году от истощения.

Правнучка поэта Наталья Сергеевна Мезенцова говорила: «Ну в какой бы еще стране мог быть такой министр куль,туры который дал роскошный особняк босоножке Дункан и при этом оставил в нищете дочь Пушкина?»

В последние годы Мария Александровна Пушкина чуть ли не ежедневно приходила на Тверской бульвар к памятнику отца. Многие москвичи обращали внимание на одинокую, всю в черном старушку, часами сидевшую около памятника на скамейке.

Рубрики:

Обо всем

Метки: пвамять пушкин

Процитировано 18 раз
Понравилось: 30 пользователям

Источник

Он был красив как сто чертей имел любовниц всех мастей

Что касается ума,
Он светлехонек весьма:
Слава Богу, отличаем
Незабудку от дерьма!
******
Баба Яга:
Я — фольклорный элемент,
У меня есть документ.
Я вообще могу отседа
Улететь в любой момент!
…
Ну, случайно, ну, шутя,
Сбилась с верного путя!
Дак ведь я — дитя природы,
… показать весь текст …

Золушка ДО и ПОСЛЕ

Шарлотта и Луиза завтракают на открытой веранде. Золушка поодаль копается в огородных грядках.
Мачеха (дочерям, раздумчиво)
Растишь вот эдак дочек и не знаешь,
Что ждет бедняг на жизненном пути.
Вас надо бы, девчонки, выдать замуж,
Да где мужей приличных вам найти.
В стране найдется три десятка малых,
Кто знатен, обеспечен и не стар…
Да только вы — в годах своих немалых —
Для них — невпечатляющий товар.
Вы в лакомствах любовных не обжоры,
Но были, вероятно, и у вас
Какие-никаки…
… показать весь текст …

Ноне всякий индивид
Издаваться норовит,
Но не всякий твердо знает,
Что такое алфавит.
Да зачем же издавать
Всех кто может рифмовать?
Рифмовать — простое дело,
Все равно как ревновать!

Не лги. Не участвуй в общем хоре, если знаешь, что хор фальшивит. А если взялся подтягивать, хоть лица благородного не делай.

«Про Федота-стрельца, удалого молодца»

Чем больше
Я думаю о счастье,
Тем горше
Мне хочется рыдать…
На сцене
По мне бушуют страсти,
А в жизни
Их что-то не видать.

Чем больше
Я странствую по свету,
Тем горше
… показать весь текст …

«Про Федота-стрельца, удалого молодца»

« …Дерзкий нынче стал народ,
Не клади им пальцы в рот…»

— А если он пойдет на приступ силой.
Сумею ль увернуться второпях?
— Ты ласково скажи: «Не надо, милый!»
И врежь ему ногою прямо в пах!

Скажите мне, а что такое честь
И с чем её сегодня можно есть?
А может, да простят меня невежду,
Её на теле носят как одежду?
Скажите мне, коль это не секрет,
Что, честь имеет вкус, объём и цвет?
А может кто-то знает ей и цену?
Тогда добро пожаловать на сцену.
Я прямо заявляю при народе,
Что чести нет, верней, она не в моде.
И нам сейчас нужна сия химера,
Как цейссовский бинокль для Гомера!
Зачем болтать о чести? Слово Оно
Из нашего исчезло лексикона.
… показать весь текст …

Он навсегда покинул свет,
И табаком засыпал след
И даже плащ сменил на плед,
… показать весь текст …

Ты у нас такой дурак
По субботам али как?
Нешто я должон министру
Объяснять такой пустяк?

Чтоб худого про царя
Не болтал народ зазря,
Действуй строго по закону,
То бишь действуй… втихаря.

Ну, не тупые, эти греки?
Мол самые красивые красотки жили в ихнем веке.
Вот бы встать мне в ихнем зале, в чем мамаша родила,
я бы грекам показала, что такое красота!

Песенка чиновника

На горном ли пике,
На дне ли оврага —
Вас всюду отыщут
Перо и бумага.

Ковбой и священник,
Шериф и бродяга —
Вас всех уравняют
Перо и бумага.

И кто бы ты ни был,
Запомни, бедняга, —
Тобой управляют
Перо и бумага.
… показать весь текст …

Песенка о дилижансе

.
к спектаклю «Когда-то в Калифорнии»
(по мотивам произведений Брет Гарта)

Я беспечен и одинок,
И богатство мне ни к чему,
Мне 6 отсрочить хоть на денек
Час, когда я кану во тьму.

Наталье Варлей

Если ты мне враг —
Кто тогда мне друг?
Вертится Земля,
Как гончарный круг.
Мучась и бесясь,
Составляет Бог
Карточный пасьянс
Из людских дорог.
Смотрит он, чудак,
В миллионы схем —
Что, когда и как,
Где, кому и с кем.
Перепутал год,
Перепутал век, —
… показать весь текст …

«Про Федота-стрельца, удалого молодца»

«Про Федота-стрельца, удалого молодца»

НЯНЬКА
Перед кем ты, старый бес,
Тут разводишь политес?
Твой посол, я извиняюсь,
Третий день как с пальмы слез!
Будь на ем хотя б картуз,
— Не такой бы был конфуз,
А на ем же из одежи
— Ничаво, помимо бус.

Ты взгляни ему в лицо:
Уши врозь, в носу кольцо!
Да и кожа вся рябая,
Как кукушкино яйцо.
… показать весь текст …

Возмутитель спокойствия

Что делать?! Мир стоит на воровстве!
Воруют в Самарканде и в Хиве,
В Ширазе, в Тегеране и в Стамбуле,
И даже — страшно вымолвить — в Москве.
Иной наворовался вроде всласть —
Уж некуда украденное класть.
Уж обожрался. Уж глотать не может,
А сам всё наготове держит пасть…
Конечно, мне известно с давних пор,
Что каждый мой министр — стократный вор,
Но было бы ошибкой думать, будто
Ворует лишь один эмирский двор.
Народу — чтоб не вздумал бунтовать! —
Мы тоже разрешили воровать.
… показать весь текст …

Рецепты народной медицины)))

Съешь осиновой коры —
И взбодришься до поры:
Чай, не химия какая,
Чай, природные дары!
В ейном соке, генерал,
Есть полезный минерал, —
От него из генералов
Ни один не помирал.

***
Вот из плесени кисель!
Чай, не пробовал досель?
… показать весь текст …

«Про Федота-стрельца, удалого молодца»

Источник

Он был красив как сто чертей имел любовниц всех мастей

И однажды сквозь тучи блеснут небеса,
И в лицо тебе брызнет роса —
Это значит, что пройдена та полоса,
Ненавистная та полоса…

А теперь отдыхай и валяйся в траве,
В безмятежное небо смотри…
Только этих полос у судьбы в рукаве —
Не одна, и не две, и не три…

Пенсионеры

Сидят на дачах старенькие ВОХРы
И щурятся на солнце сквозь очки.
Послушаешь про них – так прямо волки,
А поглядишь – так ангелы почти.

Их добрые глаза – как два болотца —
Застенчиво мерцают из глазниц,
В них нет желанья с кем-нибудь бороться,
В них нет мечты кого-нибудь казнить.

Они не мстят, не злятся, не стращают,
Не обещают взять нас в оборот —
Они великодушно нам прощают
Все камни в их увядший огород.

Да, был грешок… Такое было время…
И Сталин виноват, чего уж там.
Да, многих жаль… И жаль того еврея,
Который оказался Мандельштам…

Послушать их – и сам начнешь стыдиться
За слов своих и мыслей прежний сор:
Нельзя во всех грехах винить статиста,
Коль был еще и главный режиссер.

…Но вдруг в глазу, сощуренном нестрого,
Слезящемся прозрачной милотой,
Сверкнет зрачок, опасный как острога.
Осмысленный. Жестокий. Молодой.

И в воздухе пахнет козлом и серой,
И загустеет магмою озон,
И радуга над речкой станет серой,
Как серые шлагбаумы у зон.

Собьются в кучу женщины и дети.
Завоют псы. Осыплются сады.
И жизнь на миг замрет на белом свете
От острого предчувствия беды.

По всей Руси – от Лены и до Волги —
Прокатятся подземные толчки…
…Сидят на дачах старенькие ВОХРы
И щурятся на солнце сквозь очки…

Анонимщикам

Пошла охота, знать, и на меня —
Все чаще анонимки получаю…
Я всем вам, братцы, оптом отвечаю,
Хотя и знаю ваши имена.

Какой опоены вы беленой,
Какой нуждой и страстью вы гонимы,
Сидящие в засаде анонимы,
Стократно рассекреченные мной.

С какой «великой» целью вы в ладу,
Когда часами спорите в запале,
Попали вы в меня иль не попали,
И если да – когда ж я упаду.

Но если даже я и упаду
И расколюсь на ржавые запчасти —
То чье я обеспечу этим счастье
И чью я унесу с собой беду.

Вот снова пуля срезала листву
И пискнула над ухом, точно зуммер.
А я живу. Хвораю, но не умер.
Чуть реже улыбаюсь, но живу.

Но – чтобы вы утешились вполне
И от трудов чуток передохнули —
Спешу вам доложить, что ваши пули —
От первой до вчерашней – все во мне.

Не то чтоб вы вложили мало сил,
Не то чтоб в ваших пулях мало яда —
Нет, в этом смысле все идет как надо,
Но есть помеха – мать, жена и сын.

Разбуженные вашею пальбой,
Они стоят бессонно за плечами, —
Три ангела, три страха, три печали,
Готовые закрыть меня собой.

Я по врагам из пушек не луплю,
Не проявляюсь даже в укоризне,
Поскольку берегу остаток жизни
Для них троих – для тех, кого люблю.

И ненависти к вам я не таю —
Хоть вы о ней изрядно порадели! —
Вы не злодеи, вы – жрецы идеи,
Нисколько не похожей на мою.

А кто из нас был кролик, кто – питон,
Кто жил попыткой веры, кто – тщетою —
Все выяснится там, за той чертою,
Где все мы, братцы, встретимся потом…

Михайловское

Поэты браконьерствуют в Михайловском,
Капканы расставляют и силки,
Чтоб изловить нехитрой той механикой
Витающие в воздухе стихи.

Но где ж они, бациллы вдохновенья,
Неужто не осталось ничего?
Пошарьте-ка в чернильнице у гения
Да загляните в шлепанцы его.

Ищите же, спешите же, усердствуйте,
Дышите глубже, жители столиц,
Затем, чтоб каплю пушкинской эссенции
В своих разбойных легких растворить!

А впрочем, разглядим их в новом качестве,
Оставив обличительный трезвон:
Ей-богу, в их как будто бы чудачестве
Есть свой – весьма трагический – резон!

Всю жизнь они потели от усердия,
Хватая друг у друга черпаки,
А вот теперь им хочется бессмертия,
Щепотку ирреальной чепухи.

Назначенные временно великими,
Они в душе измученной таят
Тоску по сверхтаинственной религии,
Религии по имени т а л а н т.

И хоть они публично почитаемы
За их, как говорится, трудодни, —
Они никем на свете не читаемы,
За исключеньем собственной родни.

И хоть у них, певцов родной истории,
Сияет финский кафель в нужниках, —
Им сроду не собрать аудитории
В родном дворе, не то что в Лужниках.

И хоть начальство выдало по смете им
От общих благ изрядную щепоть, —
Им вскоре стало ясно, что бессмертием
Заведует не Суслов, а Господь.

Кто в этом виноват – судьба ли грешница,
Начальство ли иль собственный нефарт, —
Но им теперь во сне такое грезится —
В былое время хлопнул бы инфаркт:

Что все они в джинсовом ходят рубище,
И каждый весел, тощ и бородат,
Что их стихи – отважные до грубости —
Печатает один лишь самиздат,

Что нет у них призов и благодарностей,
Тем более – чинов и орденов,
И что они – не мафия бездарностей,
А каждый – одарен и одинок!

Поэты браконьерствуют в Михайловском —
И да простит лесничий им грехи.
А в небесах неслышно усмехаются
Летучие и быстрые стихи.

Они свистят над сонными опушками,
Далекие от суетной муры,
Когда-то окольцованные Пушкиным,
Не пойманные нами с той поры.

Кюхельбекер

Ему какой уж месяц нет письма,
А он меж тем не ленится и пишет.
Что сообщить. Здоровьем он не пышет,
И это огорчительно весьма.

Он занемог и кашлял целый год,
Хвала его тобольской дульцинее:
Он мог бы захворать еще сильнее,
Когда б не своевременный уход.

Но что он о себе да о себе,
Унылый пимен собственных болезней!
Куда важней спросить – да и полезней! —
Что слышно у собратьев по судьбе?

Как друг наш N.? Прощен ли за стихи.
Он числился у нас в дантонах с детства.
(N. поступил на службу в министерство,
Публично осудив свои грехи.)

Как буйный R.? Все так же рвется в бой.
О, этого не сломит наказанье!
(R. служит губернатором в Казани,
Вполне довольный жизнью и собой.)

А как там К.? Все ходит под мечом.
Мне помнится, он был на поселенье.
(К. взят на службу в Третье отделенье
Простым филером, то бишь стукачом.)

Как вам не позавидовать, друзья,
Вы пестуете новую идею.
Тиран приговорен. Ужо злодею!
Зачеркнуто. Про то писать нельзя.

Однако же ему не по себе.
В нем тоже, братцы, кровь, а не водица.
Он тоже мог бы чем-то пригодиться,
Коль скоро речь заходит о борьбе!

Таких, как он, в России не мильен,
И что же в том, что он немного болен?
В капризах тела – точно, он не волен,
Но дух его по-прежнему силен.

Он пишет им, не чуя между тем,
Что век устал болтать на эту тему.
Нет добровольцев бить башкой о стену,
Чтоб лишний раз проверить крепость стен.

Все счастливы, что кончилась гроза.
…А он, забытый всеми, ждет ответа,
Тараща в ночь отвыкшие от света
Безумные навыкате глаза…

Воспоминание о Пушкине

Песня няньки

Видишь, в небе над трубой
Светит месяц голубой.
Экой ты неугомонный,
Наказанье мне с тобой.

Я колоду разложу,
Посужу да поряжу,
Ты поспи, а я покамест
На тебя поворожу…

Увезут тебя, птенца,
От родимого крыльца.
Слышу оханье кибитки,
Слышу всхлипы бубенца…

Будут злоба и хула
Омрачать твои дела.
Слышу палки и каменья,
Слышу хрупанье стекла…

Сорока неполных лет
Ты покинешь белый свет.
Слышу скрип чужих полозьев,
Слышу подлый пистолет…

Ну и страх от бабьих врак:
Где ни кинь – повсюду мрак.
Может, врет дурная карта,
Может, будет все не так…

Видишь, в небе над трубой
Дремлет месяц голубой.
Ну-ко спи, а то маманя
Заругает нас с тобой.

Пущин едет к Пушкину

Как от бешеной погони,
Как от лютого врага —
Мчатся взмыленные кони
Прямо к черту на рога.

Мчатся кони что есть силы
Вдоль селений и столиц —
Нет шлагбаума в России,
Чтобы их остановить.

Скоро ветер станет тише
И спадет ночная мгла,
И вдали забрезжат крыши
Долгожданного села…

Выйдет Пушкин, тощ и молод,
На скрипучее крыльцо,
Опрокинет в синий холод
Сумасшедшее лицо…

Что за гость – почует сердцем
И затеет звонкий гам,
И рванет к нему, как сеттер,
По нетронутым снегам.

И в глуши далекой ссылки
Беспечально и легко
Вдруг засветятся бутылки
Петербургского клико.

Но покамест цель далече,
Холод лют и ветер крут,
И приблизить время встречи
Может только резвый кнут…

Мчатся кони в чистом поле,
Мрак и вьюга – все не в счет.
Эй, ямщик, заснул ты, что ли, —
Пошевеливайся, черт.

Разговор на балу

– Неужто этот ловелас
Так сильно действует на вас,
Святая простота?

– О да, мой друг, о да.

Но он же циник и позер,
Он навлечет на вас позор
И сгинет без следа.

– О да, мой друг, о да.

– И, зная это, вы б смогли
Пойти за ним на край земли,
Неведомо куда.

– О да, мой друг, о да.

– Но я же молод и умен,
Имею чистыми мильен
И нравом хоть куда.

– О да, мой друг, о да.

– И все же мне в который раз
Придется выслушать отказ,
Сгорая от стыда.

– О да, мой друг, о да.

– Ну что ж, посмотрим, кто есть кто,
Годков примерно через сто,
Кто прах, а кто звезда.

– О да, мой друг, о да.

– Боюсь, что дурочки – и те
В своей душевной простоте
Не смогут вас понять.

– Как знать, мой друг, как знать.

Подмётное письмо

Ах, видать, недобрыми ветрами
К нашему порогу принесло
Это семя, полное отравы,
Это распроклятое письмо.

До чего ж молва у нас коварна,
Очернит любого за пятак.
Ангел мой, Наталья Николавна,
Ну скажи, что все это не так.

Ах, видать, недобрыми ветрами
К нашему порогу принесло
Это семя, полное отравы,
Это богомерзкое письмо.

Кто-то позлословил – ну и ладно,
Мнение толпы для нас пустяк.
Ангел мой, Наталья Николавна,
Ну скажи, что все это не так.

Ах, видать, недобрыми ветрами
К нашему порогу принесло
Это семя, полное отравы,
Это окаянное письмо.

Голова гудит, как наковальня,
Не дает забыться и уснуть.
Ангел мой, Наталья Николавна,
Не молчи, скажи хоть что-нибудь!.

Дуэль

Итак, оглашены
Условия дуэли,
И приговор судьбы
Вершится без помех…
А Пушкин – точно он
Забыл о страшном деле —
Рассеянно молчит
И щурится на снег…

Куда ж они глядят,
Те жалкие разини,
Кому – по их словам —
Он был дороже всех, —
Пока он тут стоит,
Один во всей России,
Рассеянно молчит
И щурится на снег…

Мучительнее нет
На свете наказанья,
Чем видеть эту смерть
Как боль свою и грех…
Он и теперь стоит
У нас перед глазами,
Рассеянно молчит
И щурится на снег…

Пока еще он жив,
Пока еще он дышит —
Окликните его,
Пусть даже через век.
Но будто за стеклом —
Он окликов не слышит,
Рассеянно молчит
И щурится на снег…

Дантес

Баллада о труде, или Памяти графомана

Скончался скромный человек
Без имени и отчества,
Клиент прилежнейший аптек
И рыцарь стихотворчества.

Хоть для камней имел Сизиф
Здоровье не железное.
Он все ж мечтал сложить из них.
Большое и полезное.

Он шел на бой, он шел на риск,
Он – с животом надорванным —
Не предъявлял народу иск,
Что не отмечен орденом.

Он свято веровал в добро
И вряд ли бредил славою,
Когда пудовое перо
Водил рукою слабою.

Он все редакции в Москве
Стихами отоваривал,
Он приносил стихи в мешке
И с грохотом вываливал.

Валялись рифмы по столам,
Но с примесью гарнирною —
С гранитной пылью пополам
И с крошкою гранитною.

В тот день, когда его мослы
Отправили на кладбище,
Все редколлегии Москвы
Ходили, лбы разгладивши.

Но труд – хоть был он и не впрок!
Видать, нуждался в отзвуке —
И пять его легчайших строк
Витать остались в воздухе…

Поэт был нищ и безымян
И жил, как пес на паперти,
Но пять пылинок, пять семян
Оставил в нашей памяти.

Пусть вентилятор месит пыль,
Пусть трет ее о лопасти —
Была мечта, а стала быль:
Поэт добился легкости!

Истерты в прах сто тысяч тонн
Отменного булыжника.
Но век услышал слабый стон
Бесславного подвижника.

Почил великий аноним,
Трудившийся до одури…
…Снимите шляпы перед ним,
Талантливые лодыри.

Из Аннаберды Агабаева

Мечети Каира

Я стер ботинки чуть ли не до дыр,
Знакомясь с заповедниками мира.
Есть города почтеннее Каира,
Но мне хотелось именно в Каир.

Ревниво сознавая мой престиж,
Друзья меня заранее корили:
«Мечети – вот что главное в Каире!
Забудешь… не успеешь… проглядишь…»

Не думая о сроках и делах,
Я размышлял о том, как на рассвете
Увижу знаменитые мечети
В надвинутых на брови куполах.

Судьба меня и впрямь не подвела.
Я чувствовал себя в ночном Каире,
Как вор в давно изученной квартире,
Я знал, где город прячет купола.

Вчерашняя ребяческая блажь
Сегодня обернулась делом чести.
И вот передо мной взошли мечети,
Неясные, как утренний мираж.

Они стояли в несколько рядов —
Точь-в-точь отряд дозора на развилке.
А как, должно быть, взмокли их затылки
Под шлемами тяжелых куполов.

Окрестный воздух горек был и сух,
В нем пыль былых веков еще витала,
И возгласы умершего металла
Нет-нет да вдруг покалывали слух.

Я отдал дань минувшим временам.
Потрогал пыль. Взгрустнул о средней школе…
Но мой унылый взгляд помимо воли
Уже давно косил по сторонам.

Меж тем над переулком плыл рассвет,
И я, дыханьем города овеян,
Внимал возне разбуженных кофеен
И слушал аппетитный хруст газет.

Каир – как антикварный магазин,
Он удивлял меня ежеминутно.
Здесь было все. Чадра и мини-юбка.
Стекло и глина. Мускус и бензин.

Здесь двигались верблюды и авто
В одной и той же уличной орбите.
Здесь бронзовые серьги Нефертити
Соперничали с клипсами Бардо.

Здесь дервиши в засаленном белье,
Желая разгадать «гримасы жизни»,
Опасливо натягивали джинсы
В примерочных кабинах ателье.

Здесь вечером и утром – до зари —
Озябший тенор сонного имама
Тревожил мир из звездного тумана,
Как позывные спутника Земли.

И дальними огнями осиян,
Взрывая тьму, разгневан и напорист,
Как джиннами набитый скорый поезд,
Здесь грохотал незримый Асуан.

Каир! О, передать ли мой восторг
От этого потока – нет, потопа! —
Где сыпала жаргонами Европа
И грамотно витийствовал Восток.

Зажав «путеводитель» в рукаве,
Я плыл, влекомый уличной волною,
Покамест не возник передо мною
Прохладный грот случайного кафе.

Гостеприимный тот полуподвал
Располагал клиентами в излишке,
Но сладкую минуту передышки
Он мне великодушно даровал.

Я вспомнил благодатнейшую тишь
Измученных авралами редакций,
Глаза друзей и их упрек ребячий:
«Забудешь… не успеешь, проглядишь. »

Друзья мои, скажите, как мне быть?
Я перед вами до сих пор в ответе.
Я повидал все лучшие мечети
И все-таки посмел о них забыть.

У древних был вполне пристойный мир,
Но лучше мы оставим их в покое.
Я покажу вам кое-что другое,
Я вам открою нынешний Каир.

Дай срок – я перед вами разложу
С полдюжины своих карманных книжек,
Пером же незакованный излишек
Я – так и быть! – вам устно доскажу.

И если слов моих порвется нить,
Натянутая в спешке до отказа,
То я себе – для связности рассказа —
Позволю кое-что присочинить.

Ну можно ль быть педантом до конца,
Описывая прелести Каира?
О, этот город с обликом факира,
Душой поэта, хваткой кузнеца!

Забывшись, вдохновенный ротозей,
Я сам поддался смачному рассказу,
И потому, наверное, не сразу
Замечу маету в глазах друзей.

И кто-то из писательской родни —
Поэты непосредственны, как дети! —
Вдруг спросит: «Ну а были ли мечети?»
…Ах да, мечети. Были и они.

Песня крестьянина

Базарная площадь от пыли бела.
Дорожная сумка. Кувшин. Пиала.
Хихикает кто-то.
Какая забота
Тебя, оборванца, сюда привела?

В заветном кувшине я прячу ответ:
Крестьянский шербет – избавленье от бед.
У нас без шербета —
И лето не лето.
Вы знаете это. Купите шербет.

Следы моих ног пропадают вдали.
Мой посох не стерт и одежда в пыли.
Попробуйте, право.
Шербет – не отрава,
В нем – чистые соки родимой земли.

Завистник, не сетуй, что жизнь не мила.
Гляди, как сияет моя пиала!
Долгов не убудет.
Ума не прибудет,
Но хуже не будет – была не была!

И ты, неудачник, не стой в стороне:
Упавший с коня – у толпы не в цене.
Глоток этой влаги,
Немного отваги —
И недруг в овраге, а ты – на коне.

Доносчик, не кутай лицо в воротник.
Напиток мой честен, как горный родник.
Награды не надо,
Одна мне отрада —
Очистить от яда твой подлый язык.

И ты не побрезгуй шербетом, поэт.
Его приготовил мой знающий дед.
Пройди хоть полсвета —
Не сыщешь ответа,
Что может быть слаще, чем этот шербет.

…Лукавый поэт не спешит подойти,
Стоит и бородку сминает в горсти:
Шербет, мол, для пуза —
Большая обуза,
А путь мой неблизок, так ты уж прости…

Но, как виноградинка, ярок и желт
Насмешливый глаз его – чуточку лжет.
Признайся, бездельник:
Ты просто без денег,
Так выпей задаром, а долг подождет.

И дай-то, Аллах, чтоб твое ремесло
Хоть к старости денег тебе принесло.
Пусть счастье не в этом —
Но жаль, что поэтам
В таком пустяке никогда не везло.

Ты снова уходишь бродяжить, поэт.
Я тоже пошел бы, да времени нет.
Я нынешним летом
Торгую шербетом.
Счастливо, приятель!
Купите шербет!

Казнь Насими (из поэмы)

С приходом рассвета
Тревожно и глухо
Гремит барабан,
И утренний город
В сиреневой дымке
Угрюмо торжествен…
Греми, барабан!
Собирай стариков,
Малолетних и женщин!
Греми, барабан!
Поднимай из постелей
Своих горожан!

И вот я всхожу
На высокий и звонкий
Дубовый помост,
Пропахший насквозь
Золотистой смолой
И древесною стружкой.
И внутренний голос
Невнятно и хрипло
Мне шепчет: «Послушай!
Довольно упрямства.
Покуда не поздно.
Потом не помочь. »

Палач улыбается.
Ровные зубы.
Лицо без морщин.
Ребячий пушок
Покрывает его
Мускулистые икры…
Он счастлив, как мальчик,
Который допущен
Во взрослые игры,
Не зная их смысла,
Не зная последствий,
Не зная причин.

Толпа негодует.
Толпа в нетерпеньи.
Толпа голодна —
Неужто шайтан
Не проронит слезы
Перед близкой расплатой?
Испуганным зайцем
Взметнулся и замер
В толпе соглядатай,
И в море голов
Появилась и скрылась
Его голова…

Отречься от солнца,
От книг и друзей
И от давешних слов —
И завтра с рассветом
Кого-то другого
Казнят на помосте…
Опомнись, покуда
Вгоняют в ладони
Горячие гвозди
И струйкой минут
Истекает воронка
Песочных часов.

И вспомнится дом,
И колодезный скрип,
И пальба петухов,
И – как виноградинка
В желтой пыли —
Смуглозадый детеныш…
В ту давнюю пору
Я был беспечален,
Лукав и дотошен,
И – самое главное! —
Чист от долгов
И далек от стихов…

Малыш! Ты покамест
Не знаешь своих
Обязательств и прав,
И взрослая жизнь
Не вмещается в рамки
Ребячьих законов:
Ты встретишь врагов,
Что сильней и страшней
Многоглавых драконов,
С которыми ты
Без труда расправлялся
На сказочной Каф…

…И вспомнится юность,
Такая вчерашняя…
О, неужель

Мне больше не плакать
От той безотчетной
И ласковой грусти,
Как в полночь, когда
Предо мною взошли
Изумленные груди, —
Светло и бесшумно,
Как в звездных озерах
Всплывает форель.

Любимая спит,
Утомленная праздником
Нашей любви…
Светлеет восток…
Голосят петухи…
Оживают селенья…
И я, опасаясь
Чуть слышным касаньем
Спугнуть сновиденья,
Целую святые,
Прохладные, чистые
Губы твои.

Тебе ль огорчаться?
Ты прожил счастливую
Жизнь, Насими, —
Ты знал и любовь,
И ночные костры,
И прекрасные строки!
…Как в солнечном яблоке
Бродят густые
Осенние соки —
Так бродят во мне
Сокровенные боли
Родимой земли!

Держись, Насими,
Ни слезинки, ни крика,
Ни вздоха, – держись!
Пусть память – как книга
Шуршит на ветру
За страницей страница…
Палач не позволит —
Одна за другой —
Им опять повториться,
И надо успеть
Пролистать до конца
Эту славную жизнь…

Пусть жизнь Насими
Продолжается в этих
Звенящих стихах.
Еще не однажды
На этой планете
С приходом рассвета
Сверкать топорам,
Воздвигаться помостам
И толпам стихать
При виде последнего
Всхлипа артерий
На шее Поэта.
Поэты уходят
От теплых домов,
От детей, от семьи…

В поэтоубийстве
Решает суровая
Точность часов —
Из тысячи пуль
Повезет хоть одной,
Но узнать бы – которой?.
О череп Поэта,
Он весь – в чертежах
Пулевых траекторий,
Подобно постройке,
Опутанной сетью
Рабочих лесов…

Где может быть спрятан,
В каком изощренном
И каверзном лбу
Тупой механизм
До сих пор непонятного
Людям секрета,
Согласно которому,
Если убийца
Стреляет в толпу, —
То пуля из тысячи
Все-таки выберет
Череп Поэта.

Поэты, на вас
Возлагает надежду
Старик Насими!
Никто из живущих
Не вправе за долгую жизнь
Поручиться…
Кто знает, какая
Беда на планете
Могла бы случиться,
Когда бы не головы наши
На откуп,
Родные мои…

Чем может быть утешен человек

Чем может быть утешен человек,
Которого несут к могильной яме.
Не знает он, не видит из-под век,
Что окружен любимыми друзьями.
Когда в конце концов умру и я,
Хочу, чтобы не медля ни секунды,
Ко мне слетелись все мои друзья —
Со службы, из больницы, из Пицунды.
И чтоб случайный магниевый блиц
Вернул меня на миг из мрака к жизни
И высветил с десяток милых лиц,
Которых я б хотел собрать на тризне.
Пусть радость и не шибко велика,
Но, уходя в последнюю дорогу,
Я все же буду знать наверняка,
Что я не пережил их, слава Богу…

Всему пора

Всему пора. Уже тридцатый раз
Мы празднуем лицея день заветный…
Прошли года чредою незаметной
И как они переменили нас.

Задержишься у зеркала: порадуй,
Напомни юных дней мои черты.
…Ну-ну, браток. Спокойнее. Не падай.
Неужто это я?! К несчастью, ты…

Ровесница моя, постой-ка рядом,
Словами лести душу успокой!
Неужто тот старик с потухшим взглядом…
…Да, это ты. Сегодня ты такой.

…Прочь от зеркал. Карету мне скорее.
Не хнычь, браток. Подумаешь, беда.
Ведь и до нас – все жили, и старели,
И даже умирали иногда.

И мы – как все. Грех жаловаться нам.
Хоть из детей мы стали пожилыми,
Но мы покамест числимся живыми,
Что доблестно по нашим временам.

Ведь худо-бедно – Господи, прости! —
Мы жили, мы дружили, мы любили…
А Лермонтов, мальчишка, тлел в могиле,
Не одолев и этих тридцати!

Давайте ж кружки водкою наполним

Источник