КУНЯЕВ, СТАНИСЛАВ ЮРЬЕВИЧ (р. 1932), русский советский поэт, литературный критик. Родился в Калуге. Мать — из семьи калужских крестьян, в советское время окончила два высших учебных заведения — институт физкультуры и медицинский, стала известным врачом в своем городе.
Предки по отцовской линии из Петрозаводска и Н. Новгорода — русские офицеры, губернские чиновники, земские врачи.
Имя деда по отцу — А. Н. Куняева, профессора медицины, увековечено на двух мемориальных досках в нижегородском краю: на здании больницы Красного Креста в центре города и на стене земской Карамзинской больницы в Арзамасском у., вблизи Дивеевского монастыря и Серафимо-Саровской пустыни, где дед и бабушка Куняева работали врачами в начале века.
Там же родился его отец, который впоследствии стал преподавателем истории и погиб в н. 1942 во время ленинградской блокады. Похоронен на Пискаревском кладбище. А дед с бабушкой умерли во время гражданской войны от тифа — их нижегородская больница в те годы была военным тифозным госпиталем для красноармейцев. Похоронены были, как известные нижегородские граждане, на кладбище Печерского монастыря. Когда монастырь в н. 30-х закрыли, то монастырское кладбище сравняли с землей, и могилы предков поэта были утеряны.
Сам Куняев закончил в 1951 в Калуге среднюю школу с золотой медалью, отучился на филологическом факультете МГУ и по своей воле уехал работать в Тайшет Иркутской обл. в районную газету «Сталинский путь». В Сибири проработал с 1957 по 1960. Сначала заведующим сельхозотделом местной газеты, а потом собственным корреспондентом областной иркутской газеты «Восточно-Сибирская правда». Стихи начал серьезно писать в университете, первые публикации в Иркутске и в Новосибирске (журнал «Сибирские огни») появились у Куняева во время сибирского периода его жизни.
Тогда же он познакомился с молодыми иркутскими писателями В. Распутиным, А. Вампиловым, В. Шугаевым.
Первую книгу стихотворений «Землепроходцы» издал по возвращении из Сибири в своем родном городе Калуге в 1960. По этой своей первой книге Куняев в том же году был принят в Союз писателей СССР.
С тех пор у него вышло более 30 книг — стихотворных сборников, книги критики и публицистики, за одну из которых — «Огонь, мерцающий в сосуде» поэт был удостоен звания Лауреата Государственной премии России.
Куняев не без оснований считается одним из самых значительных поэтов своего поколения. Некоторые его стихотворения стали широко известными — даже знаменитыми («Добро должно быть с кулаками», «Размышления на Старом Арбате», «Карл Двенадцатый» и др.).
В 60—90-х он вместе с Н. Рубцовым, А. Передреевым, А. Жигулиным, Ю. Кузнецовым неизменно входил в перечень поэтов, определяющих патриотическое, почвенное, русское начало в современной поэзии с большой «присадкой» имперской государственной идеи.
Именно в этот период его поэзия постоянно присутствовала в идейных схватках и спорах, которые велись в печати и устных дискуссиях самыми разными, порой враждующими между собой группками критиков и поэтов (В. Кожинов, А. Анинский, Т. Глушкова, С. Чупринин, Ю. Селезнев, О. Михайлов, Е. Евтушенко и др.).
Но если в поэзии Куняева властвует чувственная многоликая, противоречивая стихия жизни и даже культ свободы творчества («Отдам всю душу Октябрю и Маю, но только лиры милой не отдам»), то в своих гражданских деяниях, поступках и заявлениях он крайне резок, целеустремлен и пристрастен.
Будучи уверен в значительности и неколебимости своего поэтического мира, Куняев весьма рискованно несколько раз в жизни и в советское и в постсоветское время ставил на карту и свою литературную репутацию, и карьеру, и житейское благополучие.
В 1977 он один из главных участников знаменитой дискуссии «Классика и мы», ознаменовавшей собой первое крупное восстание русских национальных сил, борющихся за влияние на общество с силами советского еврейского культурного истэблишмента, поддерживаемого прозападной частью партийной верхушки. Продолжая эту борьбу, в 1978 Куняев написал известное подцензурное письмо в ЦК КПСС (поводом было издание группой советских писателей диссидентского склада альманаха «Метрополь»), где прямо обвинил высших партийных чиновников в политическом двурушничестве, в потворстве антирусским и антигосударственным группам писателей, процветающим в те времена в литературной жизни страны. В результате этих двух акций он в 1980 был освобожден от должности рабочего секретаря Московской писательской организации, где работал с 1976.
Все последующее десятилетие поэт жил жизнью свободного художника, много ездил по России — подолгу жил в Сибири, на русском Севере, писал стихи, рассказы, очерки, жил одной жизнью с геологами, рыбаками, охотниками, что впоследствии помогло ему в создании двухтомника своих воспоминаний и размышлений «Поэзия. Судьба. Россия».
В 1989 благодаря настойчивым требованиям писателей С. Викулова, Ю. Бондарева, В. Распутина, В. Белова ЦК КПСС соглашается с тем, чтобы Куняев стал гл. редактором популярного литературного журнала «Наш современник». На этом посту в течение последующего десятилетия в полной мере он показал себя, как русский человек и продолжавший лучшие национальные традиции государственного патриотического крыла «шестидесятников». Журнал «Наш современник» за эти годы становится поистине духовным центром, объединившим все лучшие духовные силы России.
В условиях жесточайшей борьбы за существование, открыто борясь с масонским прозападным горбачевско-ельцинским режимом, журнал искал и ищет пути возрождения России и спасения русской цивилизации.
Куняев, будучи на острие этой борьбы, как и в прежние времена принимал страстное участие в событиях авг. 1991, открыто поддержав попытку ГКЧП спасти страну от разрушения, в спасении Союза писателей России от погрома «демократов» (именно он разорвал бумажку Музыкантского, в которой было требование закрыть Союз писателей России за его поддержку антигорбачевского ГКЧП), в событиях окт. 1993 у Белого дома и в Останкино. К 100-летию со дня рождения С. Есенина Куняев вместе с сыном выпускает книгу «Сергей Есенин», выдержавшую 4 издания.
Опубликованы воспоминания Куняева «Поэзия. Судьба. Россия» (кн. 1–3).
Н. М. Рубцов. Тем метелям и ветрам он роднее был!
Валентина Игошева
(Валентина Трофимова)
Н.М.Рубцов. «Тем метелям и ветрам
Он роднее был, чем нам» (О.Фокина)
ПОЧЕМУ?
Лето… 1972 год… За плечами десятилетка, в руках аттестат зрелости, впереди – дорога в будущее. Выбор пал на Вологодский педагогический институт. Вологда меня встретила слухами:
— В том году поэта убили, говорят, хорошего. Женщина…Говорят, специально подослали ее… Задушила… Будто бы неугоден власти… Представляете?!
Затем были пропагандистские вечера-встречи с вологодскими поэтами. Помню: они читали свои стихи, но не помню, чтобы что-то говорили о погибшем «хорошем» поэте. Но тогда как-то не придавала услышанному. И вот через 4 года у меня на руках диплом учителя и направление на работу в Никольскую среднюю школу. Вот тут-то я и узнаю, что там, в Вологде, трагедия произошла не с каким-то там поэтом, а с Николаем Михайловичем Рубцовым, который здесь жил и учился, и дочку которого я буду учить математике.
А как обстоят дела с поэтами и писателями, окружавшими его при жизни? И вот я читаю стихотворение О.А.Фокиной:
Ольга Фокина
Он умел всего лишь это:
Складно мыслить, быть поэтом.
Но издатели, глухи,
Не печатали стихи.
Он хотел совсем не много:
По России даль-дорогу
И в конце дороги той
Хоть какой-нибудь постой.
Лучше б – с теплою лежанкой,
С бабкой, на слово не жадной,
Что дождливым вечерком
Угостила б и чайком.
Попадались чаще «фили»,
Что не много говорили
Но ночлежник и про них
Сочинил душевный стих.
Человек, он жил как птица:
Мог за клюквой наклониться…
Сколь приманки не мелки,
стал клевать, попал в силки.
Ветер выл, метель металась,
Дверь с петель сорвать пыталась.
(Тем метелям и ветрам
Он роднее был, чем нам.)
Удалось: открылась фортка…
Он лежал по-птичьи кротко –
На полу. Ничком. Молчком.
Под двукрылым пиджачком.
И каким же надо быть отношениям, чтобы вот так написать?!
Для поиска ответа на свой вопрос я проанализировала стихи Н.М.Рубцова, письма, критические заметки, стихи тех поэтов, которые привлекали Николая Михайловича, воспоминания о нем, стихи, ему посвященные, встретилась с респондентами, которые хорошо знали поэта.
Н.М.Рубцов писал:
Говорят, что жить я не могу,
Что не прячусь я от непогоды,
Говорят, что я не берегу
Драгоценной молодости годы! (1, 522)
и здесь же отвечал на поставленный собой вопрос:
Я спешу и к сумеркам глухим,
И к рожденью солнечных рассветов.
Я спешу сложить свои стихи,
И прочесть стихи других поэтов.
(1, 522)
Да, Николай Михайлович спешил: и жить, и читать стихи других поэтов, и слагать свои стихи. И с каждым прожитым днем, с каждым прожитым годом все больше приближался к выводу, сделанным Франсуа Вийоном:
Я всеми принят, изгнан отовсюду.
Не знаю, что длиннее – час иль год,
Ручей иль море переходят вброд?
Из рая я уйду, в аду побуду.
Отчаянье мне веру придает.
Я всеми принят, изгнан отовсюду. (1,15)
и Алексеем Кольцовым:
Без любви, без счастья
По миру скитаюсь:
Разойдусь с бедою –
С горем повстречаюсь! (1,29)
Не случайно Н.М.Рубцов пишет:
Уж сколько лет склоняюсь по планете!
И до сих пор пристанища мне нет… (1,12)
И хотя доктор филологических наук Ю.Дворяшин утверждает, что «Н.М.Рубцов был создан природой для выражения состояния души русского человека, тщетно жаждущего «миротворного» покоя для себя и своей Родины, что не случайно в его поэзии так пронзительно запечатлелось чувство горечи от грядущей утраты чего-то самого родного и близкого, того, что составляет сокровенную суть духовных устремлений соотечественника – целостности бытия, единства человека и мира» (2,4), но самому поэту от этого не легче. «Даже в самые благословенные, исполненные душевного лада, мгновения, «в минуты музыки», поэта не покидает ощущение грядущего разлома» (2,4), и, прежде всего, разлома душевного. В предисловии к рукописному сборнику «Волны и скалы» Н.М.Рубцов писал: «В жизни и поэзии не переношу спокойно любую фальшь, если ее почувствую» (3,288). Но уважал настоящих людей и относился к ним трогательно по-доброму. В письме Станиславу Куняеву писал: «Но каждый раз, если речь заходит о настоящих людях, мне любопытно узнать, как они там где-то поживают, всегда хочется пожелать им всего хорошего…» (3,173). Куняеву надо отдать должное, когда он писал про Рубцова: «Я знаю лишь, что он поэт истинный, с редким лирическим даром, умеющий простыми и точными словами говорить о живых связях души и родины» (3,166). Так почему же в стихотворении «Памяти поэта» он ссылается на критиков:
Он был поэт.
Как критики твердят,
Его стихи лучатся добрым светом,
Но тот, кто проникал в тяжелый взгляд,
Тот мог по праву
Усомниться в этом…
А женщины?
Да ни одна из них
Не поняла его души, пожалуй,
И не дышал его угрюмый стих
Надеждою на них
Хоть самой малой. (1,465)
Лия Сергеевна Тугаринова, воспитанница детдома, дружившая с Николаем Рубцовым в юности, вспоминает: «Мы дружили втроем: Колька, Нина Геннадьевна Алферьева и я. К Нине он еще с детдома был неравнодушен. Вот к ней-то он и спешил после армии. Это было в 1963 году. Получилось что-то вроде вечеринки. Колька много рассказывал нам о себе, но рассказ получился отрывочным, т. к. была гармошка, которую я специально принесла, и мы его то и дело просили или что-то спеть, или подыграть под наше пение. А в 1964 году он часто приходил в гости ко мне домой. И все время в моем лице находил слушателя о своем житье-бытье, но я чувствовала, что ему ни сколько слушатель требовался, а, сколько человек, который бы понимал его и поддерживал. А я таковой не была, так как не хватало образования, всего закончила 7 классов. Были, конечно, в Николе и образованные люди, но и они его не понимали.
А он нам с Ниной Геннадьевной Алферьевой не раз говаривал:
— Я буду большим человеком. И вы не смейтесь надо мной.
И продолжал ходить по Николе, по полям, по лесу, по деревням, по болотам с записной книжкой. А потом брал в сельсовете печатную машинку и целыми вечерами при свете керосиновой лампы печатал стихи. Оглядываясь назад, думаю: какой все-таки глубокий отпечаток на нашу жизнь наложил детдом. Помню, как нас ненавидели местные дети. Я, например, так и не смогла после детдома привыкнуть к матери, домашнему уюту, все время чувствовала себя «не в своей тарелке». Так у меня хоть мать и дом были… А у Коли Рубцова и этого не было. Так кому из нас было больнее и тяжелее…» (записано со слов Л.С.Тугариновой 10 января 2008г.)
Но не хотелось Рубцову осознавать, что он один и утешает себя:
Я не один во всей вселенной.
Со мною книги, и гармонь,
И друг поэзии нетленной –
В печи березовый огонь… (1,496)
Из воспоминаний Василия Оботурова: «…Человек принят в Союз писателей, книжки у него выходят, есть у него, наконец, собственное жилье, а настоящего удовлетворения жизнью нет, как нет. Он рано созрел как поэт и сознавал себя по праву поэтом истинным, а признание и нормальные условия жизни заставили себя ждать так долго…» (4,288). Если бы только это. Николай Коняев писал: «Рубцов все время, с какой-то удручающей последовательностью, раздражал почти всех, с кем ему доводилось встречаться. Раздражало в Рубцове несоответствие его простоватой внешности с тем сложным духовным миром, который он нес в себе» (4, 165). Он это чувствовал, но оставался честным как с самим собой, так и с окружающими. Но не могли радовать поэтов обращенные к ним слова Рубцова: «Что вы за поэты такие? О чем вы пишите и как? Клянетесь в любви, а сами равнодушны. Да-да, равнодушны» (4, 109). Не случайно признание его началось в среде прозаиков. Поэты же «либо вовсе не признавали его, либо признавали с большими оговорками и отводили ему очень скромное место» (Эдуард Крылов, 4,174). Вот и Александр Романов с большим запозданием сетовал: «Теперь же, по прошествии четверти века, я чувствую некую укоризну, как вспомню тот резкий разбор рубцовского «Старика» (4,373). Все лукавят, осторожничают в своих воспоминаниях. Даже по прошествии стольких лет многие не хотят признать чего-то более главного. И, пожалуй, только композитор В.Гаврилин отвечает на поставленный в начале работы вопрос «Творчество Н.Рубцова я понял не сразу. Только года через два после его гибели. Я думаю, что это оттого, что его духовный, душевный мир был гораздо богаче, ярче и сильнее, чем мой» (5, 229).А остальные это признавать не хотели. И, что удивительно, не хотят признавать и сейчас. Но «Рубцов знал себе цену, он был вполне сформировавшейся поэтической личностью», (Михаил Шаповалов, 4,187), а я дополню: и честной. В своих воспоминаниях Василий Оботуров писал: «Говорили о его вспыльчивости и нетерпимости – и говорили во многом напрасно. Мне доводилось не раз видеть его возмущенным, и не помню, чтобы он был не прав» (4,282). Ну что ж, и на том спасибо.
Из воспоминаний Глеба Горбовского: «Умер он 19-го. Представляю его в гробу – маленького, обиженного на кого-то.
Боря Шишаев узнал о смерти Рубцова в Москве. И стремглав полетел в Вологду. Успел на похороны.
И рассказывал о нем, лежащем в гробу так, как мне и представлялось. Только уточнял: на губах тихая улыбка стыла. Словно бы простил всех» (4,132).
Заключение
Виктор Коротаев писал: «…новый день мы начинали без него. Начинали с горечью и ожесточением, стараясь не смотреть друг другу в глаза, а если и смотрели, то сурово и требовательно, словно спрашивали: как же мы допустили такое?
…чувство вины не истаяло до сих пор…» (4, 390) А. Романов подвел черту:
Ох, приятелей было немало,
Да приятели – все слабаки. (5, 136).
На телевизионной передаче «Пусть говорят» в июне этого года жена Вологодского художника сказала: «Таких людей, как Рубцов, как Гена, надо беречь, как самородки». А режиссер Светлана Аннапольская заключает: «… надо было в этом человеке раствориться, потому что он – гений!» Но… никто растворяться в нем не хотел.
1. Николай Михайлович Рубцов. Поэзия. На правом берегу. – Вологда, «Технологическая школа бизнеса»,2001.
2. Венок Рубцову. – Сургут, 2001.
3. Воспоминания о Рубцове. – Архангельск, Северо-Западное книжное издательство, 1983.
4. Воспоминания о Николае Рубцове. – КИФ «Вестник». – Вологда, 1994.
5. Поэту посвящается.
© Copyright: Валентина Игошева, 2009
Свидетельство о публикации №1912251392
Посвящения Николаю Рубцову
были с ним знакомы,
в обнимку шли и спотыкались.
не раз пересекались.
Но все-таки звучал высокий смысл
как критики твердят,
его стихи лучатся добрым светом,
кто проникал в тяжелый взгляд,
печаль по бесконечному раздолью,
по безнадежно брошенной земле,
что можно звать любовью.
не поняла его души, пожалуй,
и не дышал его угрюмый стих
и в делах устройства
внезапно упирался в этот взгляд,
ни разу не терявший беспокойства.
в своих родных местах
он обретал подобие покоя
никого не беспокоя.
что счастье — это дым
и что не породнишь его со Словом,
вот почему он умер молодым
в своем краю суровом,
на вологодском кладбище своем
любимых и печальных.
А мы еще ликуем и живем
в предчувствии потерь
пока не пробил час,
покамест время нас не обтесало,
что наша жизнь — завет,
и кровный сын жестокой русской музы.
Рябина от ягод пунцова.
Подлесок ветрами продут.
На родине Коли Рубцова
Дожди затяжные идут.
В такую ненастную пору
Не шумной толпой, а вдвоем
Пройти бы к сосновому бору
Прекрасным и грустным жнивьем.
Следить — а куда торопиться? —
Отчаянный гон облаков.
Из тихих ее родников.
Забраться в осинник,
Что шепчут друг другу листы.
И думать: а наши-то души,
Как прежде, по-детски чисты.
И так, ни о чем не печалясь,
Вдвоем постоять над рекой.
Мы часто случайно встречались,
И все в толчее городской.
Летели, летели недели,
Да что там недели — года.
Не раз в ЦДЛе сидели,
А вот у реки — никогда.
Бесчинствует ветер несносный.
Продрогнув с макушки до пят,
Гудят корабельные сосны,
Как мачты под бурей, скрипят,
И тучи нависли свинцово,
Погожей погоды не жди.
На родине Коли Рубцова
Идут затяжные дожди.
КЛАДБИЩЕ ПОД ВОЛОГДОЙ
Края лесов полны осенним светом,
И нет у них ни края, ни конца —
Леса. Леса. Но на кладбище этом
Ни одного не видно деревца!
Простора первозданного избыток,
Куда ни глянь. Раздольные места.
Но не шагнуть меж этих пирамидок,
Такая здесь — до боли! — теснота.
Тяжелыми венками из железа
Увенчаны могилки навсегда,
Чтоб не носить сюда цветов из леса
И, может, вовсе не ходить сюда.
Одно надгробье с обликом поэта
И рвущейся из мрамора строкой
Еще живым дыханием согрето
И бережною прибрано рукой,
Лишь здесь порой, как на последней тризне,
По стопке выпьют. Выпьют по другой.
Быть может, потому, что он при жизни
О мертвых думал, как никто другой!
И разойдутся тихо, сожалея,
Что не пожать уже его руки.
И загремят им вслед своим железом,
Зашевелятся мертвые венки.
Какая-то цистерна или бочка
Ржавеет здесь, забвению сродни.
«Россия, Русь, храни себя, храни. »
от укуса злобной суки.
Он завершил пробег.
вот-вот затихнут стуки.
хрупким горлом птицы.
что нет его сейчас —
не расхотелось веселиться.
На птичьи его песни
. Как заспанно мы любим:
когда в стране забылось
пришел в ее поэзию Рубцов.
заговорил он с Русью,
Ты ушел. Звезда полей
До твоей души, ее рубцов
Не было при жизни людям
Был ты выше собственных обид,
Нет о них в твоих стихах
Русский, всеми признанный
Не имевший собственного
Ни надежд, ни средств
Жизнь тебя, как пасынка,
Лаской и заботой обошла.
Нынче сына Русь в тебе
Глубину твоих стихов — измерь!
В них души безмерная
Николай Михайлович, поверь,
Что тебя читает вся Россия.
Памяти Николая Рубцова и всех, безвременно ушедших до сего дня.
О поэзии Николая Рубцова
Уже более или менее прочно утвердилось мнение, что Николай Рубцов был одним из самых значительных или даже самым значительным лирическим поэтом своего времени. Если еще совсем недавно это мнение разделяли только приверженцы так называемой тихой лирики (творчество поэта, впрочем, никак не укладывается в ее рамки), ныне о высокой ценности наследия Николая Рубцова говорят писатели и критики самых разных эстетических убеждений и пристрастий. Это ясно выразилось, например, уже в критической анкете, опубликованной в московском «Дне поэзии 1976».
Собственно литературная, так сказать, профессиональная деятельность Николая Рубцова длилась всего несколько лет (хотя он сочинял стихи с ранней юности), и он не успел обрести зрелость поэтического стиля. Нельзя умолчать о том, что его стихи далеко не всегда совершенны. В них нетрудно обнаружить неточные, случайные и даже неуклюжие строчки; но в стихах его нет и тени искусственности, фальши, сделанности. Лирике Николая Рубцова присуща единственная в своем роде творческая подлинность и проникновенность. Поэзия его исполнена живой жизни, она уходит своими корнями в глубины личностного и народного бытия.
Познакомился я с Николаем Рубцовым в конце 1962 или начале 1963 года, вскоре после того, как он поступил в Московский литературный институт. Ему было в то время 26— 27 лет, но он уже успел прожить трудную и непростую жизнь. Стихи его покорили меня сразу, но я—да и, насколько мне известно, все окружавшие Николая Рубцова люди — мало знал о его предшествующей судьбе. Собственно говоря, и поныне даже самые близкие друзья поэта имеют не очень ясные представления о его жизни.
Николай Рубцов легко соглашался прочитать или спеть— вернее, исполнить в сопровождении гармоники или гитары — свои стихи, но на житейские расспросы отвечал нехотя и односложно. И дело здесь, пожалуй, не в «скромности», которой обычно объясняют молчание о себе. Николай Рубцов, как я думаю, просто не придавал большого значения внешним обстоятельствам своего бытия, а духовная его жизнь глубоко и полно выражалась в стихах, которые он не таил ни от кого.
Но мы, конечно, хотим знать и биографию поэта.
Николай Михайлович Рубцов родился 5 января 1936 года в поселке Емецк на Северной Двине, расположенном в ста пятидесяти километрах выше Архангельска. О родителях его известно очень мало. По всей вероятности, они были вологжане, уроженцы Тотемского края, и в Емецк отца Николая Рубцова направили по служебным делам (он был политработником). В начале Отечественной войны семья была уже в родных местах.
Война разрушила все. Отец ушел на фронт, а мать заболела и умерла. Шестилетний Николай оказался в детском доме. Его отроческие годы прошли в детдоме села Никольского, стоящего на берегу реки Толшмы, правого притока Сухоны, среди диких лесов и болот. Это село и стало его малой родиной, вошедшей в его душу как изначальная основа.
Позднее, после долгих скитаний по миру, Николай Рубцов часто возвращался сюда и подолгу жил в Никольском. Во множестве стихов поэта с несомненностью проступает образ этого глухого уголка Северной Руси.
В начале 1955 года Николай Рубцов приехал в Ленинград и стал здесь рабочим на заводе. Через полгода подошло время призыва в армию, и ему снова пришлось вернуться на море.
Четыре года прослужил он на эсминце Северного флота. Николай Рубцов и раньше писал стихи, но теперь он становится членом литературного объединения при газете Северного флота «На страже Заполярья», и начиная с 1957 года его стихи печатаются в этой газете и в издаваемом ее сотрудниками альманахе «Полярное сияние».
Осенью 1959 года Николай Рубцов возвратился в Ленинград и поступил работать на знаменитый Кировский (б. Путиловский) завод. Здесь он участвует в работе литературного объединения при заводской газете «Кировец». В 1961 году несколько его стихотворений были опубликованы в изданном этим литературным объединением сборнике «Первая плавка», а также в газете «Вечерний Ленинград».
Николай Рубцов знакомится с молодыми поэтами Ленинграда, выступает на поэтических вечерах, пристально изучает русскую поэзию. Стихи становятся, его судьбой.
В 1962 году, окончив вечернюю школу рабочей молодежи, Николай Рубцов поступает в Литературный институт. В Москве он подружился с поэтами Анатолием Передреевым, Станиславом Куняевым, Владимиром Соколовым, которые во многом повлияли на него. В творчестве Николая Рубцова наступает решительный перелом. В августе 1964 года в журнале «Октябрь» были напечатаны пять его стихотворений, которые не только по-настоящему ввели его в литературу, но и бесспорно свидетельствовали, что Николай Рубцов — один из самых многообещающих поэтов[1].
В те годы мы часто с ним встречались (позднее он обосновался в Вологде). Он был безгранично предан поэзии. Он читал стихи Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Некрасова, Блока, Есенина с такой страстью и самозабвением, что эти ритмические речи представали как реальные события его собственной жизни, как его глубочайшие радости и страдания.
А когда Николай Рубцов пел — впрочем, это слово не годится; точнее будет говорить не о пении, а о действе — свои стихи — «В горнице моей светло. », «Я уеду из этой деревни. », «Потонула во тьме отдаленная пристань. » и другие — рождалось ощущение, что звучат не стихи, а вдруг вырвавшаяся из недр жизни стихия.
Николай Рубцов был далеко не простым человеком. В нем уживались самые, казалось бы, несовместимые черты — кротость, доброта, даже всеприятие и острая тревога, угрюмость, подчас даже злой гнев, — говоря короче, свет и тьма. Правда, непривлекательные свойства его души по-настоящему развязывало (что греха таить!) вино. Но Станислав Куняев в стихотворении «Памяти поэта» с полным правом обнажил эту сторону его натуры:
Как критики твердят,
Его стихи лучатся добрым светом,
Но тот, кто проникал в тяжелый взгляд,
И все же Станислав Куняев погрешил бы против истины, если бы здесь и остановился. Следующая строфа восполняет сказанное:
В его прищуре открывалась мне
Печаль по бесконечному раздолью,
По безнадежно брошенной земле,
Что мы зовем любовью.
В самом деле: подлинная любовь не может исчерпываться благостностью и светом; тут уж скорее уместно слово «симпатия». Любовь, вероятно, немыслима без тревоги, горечи, боли, темного беспокойства, о котором с необходимостью говорится и в приведенных стихах:
Ни разу не терявший беспокойства.
Николай Рубцов жил трудно, даже мучительно трудно. Я говорю о его внутренней, духовной жизни, хотя и внешние условия его быта складывались тогда нелегко.
В 1964 году за ряд прегрешений он был переведен на заочное отделение Литературного института, что означало для него потерю постоянного пристанища и средств к существованию — пусть и очень скромных, но регулярно получаемых. Печатались его стихи весьма редко.
Правда, по мере роста его литературного признания положение улучшалось. В 1967 году по инициативе Егора Исаева была издана книга Николая Рубцова «Звезда полей»[2], которая сразу поставила его в первый ряд современной поэзии, хотя это и понимали тогда немногие. Через два года в Вологде был издан сборник «Душа хранит», в 1970 году появляется новая московская книга «Сосен шум» и готовится к изданию своего рода итоговый сборник «Зеленые цветы», вышедший в свет, увы, уже после гибели поэта. Книги Николая Рубцова вызвали ряд очень сочувственных, подчас даже восторженных откликов в критике. Его признание постоянно росло и расширялось. Кроме того, он, наконец, обрел свой дом в столице его родной вологодской земли. Его поддерживали здесь друзья и соратники по литературе — Виктор Астафьев, Василий Белов, Виктор Коротаев, Василий Оботуров, Александр Романов. Вологда с ее людьми и домами, деревьями и храмами, рекой и пароходами вошла как любимый город в его стихи последних лет.
Но, как уже говорилось, внешние обстоятельства жизни не имели для Николая Рубцова существенного значения и, конечно, не могли снять или хотя бы ослабить противоречия, владевшие его душой. И нет сомнения, что гибель его не была случайной. В целом ряде стихотворений с полной ясностью выразилось доступное немногим истинным поэтам, остро ощущающим ритм своего бытия, предчувствие близкой смерти.
Он даже точно предсказал в одном из последних стихотворений:
Я умру в крещенские морозы.
В морозную крещенскую ночь, 19 января 1971 года Николай Рубцов во время тяжкой ссоры был убит женщиной, которую собирался назвать женой,
Похоронили его на новом кладбище за городской чертой, хотя он вполне заслужил быть погребенным в более достойном месте. Через несколько лет после гибели поэта его именем назвали одну из вологодских улиц.
Земляк Николая Рубцова, известный советский писатель Сергей Викулов сказал недавно очень важные слова о поэте:
Слова сказаны резкие, но истинные. Необходимо только добавить, что Николай Рубцов уже в начале своего пути стремился не просто «пробиться на свет», но подняться к самым высотам поэтического творчества. Это открыто выразилось хотя бы вот в этих ранних—пусть наивных—его строках о намерении «продолжить книгою Рубцова» поэзию Тютчева и Фета. И он в самом деле смог это совершить,—несмотря на столь «скудную почву», «заглохшее и невспаханное поле». Творческая победа Николая Рубцова поистине поражает воображение.
В поэтическом наследии Николая Рубцова вполне отчетливо различаются ранние (до 1962 года) и зрелые стихи. Но— и это очень характерно—самые ранние стихи поэта ближе к его зрелой лирике, чем к стихам 1957—1962 годов. Этот однотомник открывают четыре юношеских стихотворения—«Деревенские ночи», «Первый снег», «Березы», «Воспоминание», — в которых запечатлелся, так сказать, изначальный слог Рубцова.
Затем начался период поисков; поэт испытал разного рода влияния и воздействия. Однако, достигнув зрелости, Николай Рубцов как бы вернулся—разумеется, на более высоком уровне—к тому, с чего он начал. Это, по-видимому, закономерность развития поэта вообще, хотя далеко не все достигают конечной цели и остаются во власти посторонних влияний.
М. М. Пришвин писал еще в 1920-х годах: «Несомненно, что, как человек сам с собой, так и писатель родится со своим слогом. Но необходимо, однако, изломать этот природный стиль совершенно, чтобы потом он возродился, преображенный культурой, и сделался собственным стилем, а не просто слогом». Можно бы наглядно показать, что именно такой путь прошли и Пушкин, и Блок, и Есенин.
В 1957 году (именно к этому времени относится соприкосновение Николая Рубцова с литературой) поэт отходит от своего «природного» слога. И его стихи вплоть да 1962 года резко отличаются от позднейших, зрелых произведений, которые мы воспринимаем как собственно «рубцовские».
Стихи, написанные в период исканий,—вернее, лучшие из них, — по-своему интересны и значительны. Они, без сомнения, тесно связаны с характерной поэтической атмосферой конца 1950—начала 1960 годов, которые обычно называют «порой эстрады».
В газете «Вологодский комсомолец» (от 29 августа 1976 года) были опубликованы воспоминания литератора Бориса Тайгина, рассказывающего, в частности, о поэтическом вечере, состоявшемся 24 января 1962 года в ленинградском Доме писателей. На этом вечере с успехом выступил Рубцов. Все стихи его, пишет Б. Тайгин, сбыли насквозь пропитаны необычным юмором: одновременно и веселым, и мрачным. Каждый прочитанный стих непременно сопровождался шумными аплодисментами, смехом, выкриками с мест: «Вот дает!», «Читай еще, парень!» и тому подобными. Ему долго не давали уйти со сцены, хотя регламент выступления давно кончился. »
Стихи такого рода, как бы специально предназначенные для исполнения с эстрады, вошли в первый раздел нашей книги—«Волны и скалы». Это название рукописного сборника, который составил сам Николай Рубцов летом 1962 года. Ценитель его стихов, Борис Тайгин оформил этот сборник в виде книжечки, вручную «напечатав» его типографскими литерами в одном экземпляре. Николай Рубцов неоднократно разыгрывал своих однокашников по Литературному институту, которые верили, что книжка «Волны и скалы» в самом деле напечатана в типографии. Часть этих стихотворений публикуется в данной книге под тем же общим заголовком «Волны и скалы»[3]. Нетрудно предположить, что на том вечере в Доме писателей Николай Рубцов вызвал восторг слушателей такими стихами, как «Старпомы ждут своих матросов. », «Я весь в мазуте, весь в тавоте. », «Дышу натруженно, как помпа. », «Ничего не стану делать. », «Эх, коня да удаль азиата. », «Мой чинный двор зажат в заборах. » и т. п. Они были вполне в духе времени.
Но, как бы переступив через свою первую—пусть и не опубликованную—книгу, Николай Рубцов в 1962 году решительно меняет свои темы и стиль, несмотря на то что в тогдашней ситуации его новая (а на самом деле возвращающаяся к изначальному) поэзия явно не могла принести ему сколько-нибудь широкого признания.
Зрелые стихотворения Николая Рубцова отмечены печатью подлинной народности и человечности. Здесь необходима оговорка «подлинной», ибо пишется масса стихов, которые лишь претендуют на народность и человечность. В таких стихах много говорится о народе, его истории, рисуются картины русской природы и т. п. Но все это остается лишь внешней темой. Между тем поэзия Рубцова не просто говорит нечто «о народе», (а также об истории и природе); в ней как бы говорят сами народ, история, природа. Их естественные «голоса» звучат в голосе поэта.
Так же неподдельна и органична человечность поэзии Николая Рубцова. Он не умиляется со стороны другим человеком, наслаждаясь этим своим умилением (что столь часто бывает в стихах, претендующих на человечность!), но дает ему войти в стих с его собственной правдой. Это особенно ясно отразилось в тех произведениях, где образ другого человека предстает прямо и непосредственно, — «Русский огонек», «На ночлеге», «Добрый Филя», «В дороге», «Конец» и др. Но это характерно и для поэзии Рубцова в целом.
Замечательны и стихи Николая Рубцова о животных и птицах: «Вечернее происшествие», «Журавли» и цикл детских— хотя отнюдь не только детских — коротких стихотворений «Про зайца», «Медведь», «Коза», «Ворона», «Ласточка», «Воробей». Здесь как будто впрямь звучат «голоса» этих бессловесных героев.
Поэзия Николая Рубцова по-своему очень сложна и богата смыслом, который не раскроешь на нескольких страницах. Я попытался сделать это в книжке «Николай Рубцов» (М., Сов. Россия, 1976). Здесь же скажу о том, что представляется мне наиболее ценным в творчестве Николая Рубцова.
Самый, пожалуй, неоспоримый признак истинной поэзии— ее способность вызывать ощущение самородности, нерукотворности, безначальности стиха; мнится, что стихи эти никто не создавал, что поэт только извлек их из вечной жизни родного слова, где они всегда, — хотя и скрыто, тайно, — пребывали. Толстой оказал об одной пушкинской рифме, то есть о наиболее «искусственном» элементе поэзии: «Кажется, эта рифма так и существовала от века». И это, конечно, свойство, характерное не только для пушкинской поэзии, но и для подлинной поэзии вообще. Лучшие стихи Николая Рубцова обладают этим редким свойством. Когда читаешь его стихи о журавлях:
. Вот летят, вот летят. Отворите скорее ворота!
Выходите скорей, чтоб взглянуть на высоких своих!
Вот замолкли—и вновь сиротеют душа и природа
Оттого, что — молчи! — так никто уж не выразит их. —
как-то трудно представить себе, что еще лет двадцать назад эти строки не существовали.
Все, кто слышал стихотворения Николая Рубцова в его собственном исполнении, вероятно, помнят, как, увлекаясь чтением, поэт сопровождал его характерными движениями рук, похожими на жесты дирижера или руководителя хора. Он словно управлял слышимой только ему звучащей стихией, которая жила где-то вне его, — то ли в недрах родной речи, то ли в завываниях ветра и лесном шуме Вологодчины, то ли в создаваемой веками музыке народной души, музыке, которая существует и тогда, когда никто не поет.
Замечательно, что Николай Рубцов не раз открыто сказал об этой своей способности, своем призвании слышать живущее в глубинах бытия полное смысла звучание:
. И пенья нет, но ясно слышу я
Незримых певчих пенье хоровое.
. О ветер, ветер! Как стонет в уши!
Как выражает живую душу!
Что сам не можешь, то может ветер
Сказать о жизни на целом свете.
. Спасибо, ветер! Я слышу, слышу.
. Словно слышится пение хора,
Словно скачут на тройках гонцы,
И в глуши задремавшего бора
Все звенят и звенят бубенцы.
И, наконец, как своего рода обобщение,—строки о Поэзии:
. Звенит — ее не остановишь!
А замолчит — напрасно стонешь,
Она незрима и вольна.
Прославит нас или унизит,
Но все равно возьмет свое!
И не она от нас зависит,
А мы зависим от нее.
Только на этих путях рождается подлинная поэзия,—о чем и сказал Александр Блок в своем творческом завещании, речи «О назначении поэта»: «На бездонных глубинах. недоступных для государства и общества, созданных цивилизацией,—катятся звуковые волны. Первое дело, которое требует от поэта его служение—. поднять внешние покровы. приобщиться. к безначальной стихии, катящей звуковые волны.
Таинственное дело совершилось: покров снят, глубина открыта, звук принят в душу. Второе требование Аполлона заключается в том, чтобы поднятый из глубины. звук был заключен в прочную и осязательную форму слова; звуки и слова должны образовать единую гармонию».
Предельно кратко, но точно сказал, в сущности, о том же самом Есенин, заметив, что он не «поэт для чего-то», а «поэт от чего-то». Только «зависимость» от «безначальной стихии», звук которой поэт принимает в душу, способна породить истинную поэзию. («О чем писать? На то не наша воля!»—так начал одно из стихотворений Николай Рубцов.)
Конечно, необходимо еще заключить звук в «прочную и осязательную форму слова», а это далеко не всегда удается. Но даже безусловная власть над словом не создаст ничего действительно ценного, если поэт не слышит и не понимает пенье незримых певчих, звон листвы, стон ветра, если он не способен принять в свою душу звук и смысл журавлиного рыданья, о котором Николай Рубцов сказал в уже упоминавшемся стихотворении:
. Широко на Руси машут птицам согласные руки.
И забытость болот, и утраты знобящих полей—
Это выразят все, как сказанье, небесные звуки,
Далеко разгласит улетающий плач журавлей.
Подавляющее большинство пишущих стихи делает это «для чего-то», формируя из своих—неизбежно ограниченных—впечатлений, мыслей и чувств соответствующую заданию стихотворную реальность.
Между тем в поэзии Николая Рубцова есть отблеск безграничности, ибо у него был дар всем существом слышать ту звучащую стихию, которая несоизмеримо больше и его и любого из нас, — стихию народа, природы, Вселенной. Поэт стремился внести в литературу не самого себя, а то высшее и глубинное, что ему открывалось.
Обо всем этом хорошо сказал критик Михаил Лобанов: «Свое отношение к поэзии Николай Рубцов выразил словами: «И не она от нас зависит, а мы зависим от нее». Он задает вопрос простой и значительный: «Скажите, знаете ли вы О вьюгах что-нибудь такое: Кто может их заставить выть? Кто может их остановить, Когда захочется покоя?»
От того, как ответить на этот немудреный вопрос. зависит, собственно, судьба поэзии. Можно добиться того, чтобы отключать или включать вьюгу—для большего комфорта. И не чувствуем ли мы тотчас же, как сами отключились от чего-то необъятного, свободного, заполняющего нас и выводящего в стихию. Порвалась связь с самим представлением о бесконечном, без чего не может быть и глубокого смысла конечного. Что-то «жгучее, смертное» есть и в связи поэта с самой природой, ветром, вьюгой, вызывающими в его душе отклик чувств мирных, тревожных, вплоть до трагических предчувствий.
Для Николая Рубцова было характерно такое самоуглубление, так же, как от «звезды полей», от красоты родной земли он шел к вифлеемской звезде, к нравственным ценностям.
Объемность образа и поэтической мысли невозможна при сугубо эмпирическом миросозерцании, она требует прорыва в глубины природы и духа».
Высокие слова о поэзии Николая Рубцова отнюдь не означают, — повторяю, — что в его стихах все вполне совершенно, все достигло, по слову Блока, гармонии звука и слова стихов (характерно, что и Михаил Лобанов счел необходимым упомянуть о недостаточной «грации» отдельных строф поэта). За свою короткую и очень трудную жизнь Николай Рубцов не смог обрести той творческой зрелости, которая была бы достойна его исключительно высокого дара. Но все это отступает, все это забывается перед безусловной подлинностью его поэтического мироощущения, перед самородностью его слова и ритма.
[1] Мне дорого воспоминание о том, что в 1965 году, выступая на одном литературном обсуждения, я говорил о «плодоносной почве и внутренней энергии поэзии», раскрывшихся в стихах Николая Рубцова, я возлагал на его творчество большие надежды. Сокращенная стенограмма этого выступления была опубликована в журнале «Вопросы литературы» (1966, № 3).
[2] Ранее в Северо-Западном издательстве вышла его маленькая (менее листа) книжечка «Лирика» тиражом всего 3000 экземпляров. Но она почти не была замечена.
[3] Другие разделы книги включают в себя стихи из трех сборников, подготовленных самим поэтом: в 1966 г.—«Звезда полей» (вышел в свет в 1967 г.), в 1969 г.— «Сосен шум» (вышел в свет в 1970 г.) и в 1970 г.— «Зеленые цветы» (вышел в свет в 1971 г., уже после гибели поэта). Еще одна прижизненная книга — «Душа хранит» (вышла в свет в начале 1970 г.) — состояла из стихотворении, вошедших в «Звезду полей» в «Сосен шум». Принятое расположение стихов более или менее соответствует хронологическому порядку их создания.
Публикуется по изданию: Н.Рубцов. Стихотворения. М., Сов. Россия, 1983 г.
