Почему дети бывают жестоки?
Многие считают, что дети рождаются чуть ли не ангелами. Тем большим бывает наше удивление, когда мы видим проявление жестокости именно в детях. О том, откуда берется детская жестокость и как с ней бороться, рассуждают священники Димитрий Смирнов, Валерий Духанин и Сергий Белобородов, а также многодетная мама Наталья Ялтанская и православный психолог Людмила Ермакова.
«Когда окружающая среда агрессивна,
то детская психика ломается»
– Если взять нашу обыденность, то придется констатировать, что жестокость происходит от жестокости. Знаю пример, как в семье один мальчик, постоянно притесняемый старшими братьями, в школе стал жестоко относиться к одноклассникам. Он всего лишь скопировал модель поведения старших. И это во многом решающий фактор: когда окружающая среда агрессивна, то детская психика просто ломается. Часто это провоцируется родителями, которые говорят друг с другом резко, на повышенных тонах, выплескивают на детей свою нетерпеливость, а дети в ответ озлобляются.
Поэтому мне лично кажется, что детская жестокость во многом происходит от отсутствия тепла. Ребенок не получил любви, не согрелся и начинает заранее воспринимать окружающий мир как враждебный. Он, как ёжик выпускает иголки, колет тех, кто находится рядом, потому что привык чувствовать отчуждение и холод внешней среды.
Сейчас дети в большой степени недолюбленные, им мало уделяется внимания. Женщины воспринимают рождение детей не как главную цель в жизни, не как их основное призвание. Дети вроде должны быть, но где-то на втором плане. Для мужчин, которые заняты всё время работой, дети тоже становятся чем-то вроде живых игрушек. С ними можно чуть-чуть поиграть, чтобы отвлечься, но заниматься серьезным воспитанием, в ущерб себе и своему комфорту, редко кто хочет. Из-за этого ребенок недополучает в семье внимания, очень быстро уходит в виртуальные игры, которые наполнены кровопролитием и уничтожением, он смотрит мультфильмы, в которых присутствуют резкость и жесткость. Как же ему самому поступать?
Нужно помнить, что все мы наследовали падшую природу
Если посмотреть с более глубоких, богословских сторон, то мы увидим влияние греха на детей. Нужно помнить, что все мы наследовали падшую природу – дети рождаются с ней, и потому уже в детстве, когда ребенок еще и не очень ответствен за свои поступки, в его природе всё же проявляется что-то греховное: непослушание, своеволие, негодование.
У преподобного Варсонофия Оптинского есть такие в каком-то смысле очень жесткие строки: «Вижу во сне однажды я ад и адские мучения. Увидел я там маленькую девочку, лет пяти-семи, и говорю: “Как ты сюда попала?” И думаю: “Какие могут быть грехи у этой малютки, когда она еще совсем младенец?” А она смотрит на меня и говорит: “Я здесь за скверные мысли”. Я тогда же отправился к моему духовнику и спросил его: “Возможно ли это?”. Он отвечал: “Да, в аду половина ребятишек”».
Лично мне очень хочется, чтобы это видение, данное во сне, было только предостережением, а не реальным фактом. Но зачастую мы видим, что уже в маленьком возрасте человек начинает грешить ненавистью, гневом, жестокостью. Грех – это всегда агрессия. Это болезненность нашей природы. Но испорченность души во многом провоцируется внешне агрессивной средой, которая не сглаживает, а обостряет ее.
Что делать взрослым, когда они встречают жестокость среди детей? Если жестокость выражается нагло, то это, конечно, следует пресекать. Ребенок должен чувствовать, что всякое зло оборачивается поражением. Но все-таки самое главное – самому не поддаться жестокости, не заразиться ею и не начать ею же реагировать на других людей. Огонь не погасить огнем. Собственно, у диавола нет никакой другой цели, кроме как посеять в людях взаимную ненависть. Надо учиться это разрывать.
Вспоминается, как во время войны в Чечне к нашим солдатам попал раненый чеченский подросток. Его поместили в лазарет, где за ним заботливо ухаживала добрая медсестра. Подросток всё время злобно ругался, в сердцах говорил, что, когда вырастет, будет резать русских. Медсестра спросила: «А меня тоже будешь резать?» Подросток, который получил от нее столько помощи, не ожидал такого вопроса, сказал: «Нет, тебя не буду». И больше не ругался. То есть часто за внешним ожесточением скрывается теплая, страдающая и любящая душа.
В сокровенных глубинах души всегда есть тоска по незапятнанному добру, чистому отношению к ближнему, по искренней любви. И это пробуждается от чьей-то любви.
Одного знакомого историка пригласили преподавать в школу-интернат для трудных детей. Будучи от природы добрым и вежливым человеком, он начал спокойно вести урок. Но дети стали реагировать насмешками, шутками, хохотом и фактически сорвали занятие. После урока преподаватель сразу направился к директору и сказал, что уходит. Он не питал к детям никакой злобы, просто не хотел оставаться в такой атмосфере. Тот еле упросил его задержаться хотя бы еще на сколько-то, объяснив: «У нас никто не хочет работать». В следующий раз, когда он пришел на урок, произошло какое-то чудо: он увидел на столе булочку и горячий чай, а дети сказали: «Это вам. Мы боялись, что вы уже не придете». С этого момента у них сложились самые близкие отношения. Дети чувствовали, как он относится к ним. Раскрывая какую-то тему, он показывал на следующем уроке художественный исторический фильм и потом с детьми обсуждал его. Результаты его доброго отношения были таковы, что один из его учащихся впоследствии пошел в духовную семинарию и стал священником.
Там, где люди искренне верят в Бога, дети более спокойные и меньше поводов к проявлению детской жестокости
Последнее, что хочется сказать: греху противостоит благодать. Я видел разные школы, и, как бы кто ни критиковал православные гимназии за несовершенство, могу сказать, что в них всё же атмосфера другая. Где люди искренне верят в Бога, молятся, каются в своих грехах и стараются жить по заповедям Божиим, там дети более спокойные, там меньше поводов к проявлению детской жестокости. Она там погашается, а не провоцируется. Божия благодать несет мир души, и это очень передается другим, особенно детям. Так что созидать свои отношения с детьми надо посредством созидания себя самого, посредством стяжания благодати Божией.
«Если у ребенка есть все материальные блага,
но нет родительской любви, он глубоко несчастен»
Протоиерей Димитрий Смирнов, председатель Патриаршей комиссии по вопросам семьи, защиты материнства и детства:
– Маленький ребеночек быстро вырастает. Если у него нет отца, а есть только мама, то она вынуждена работать. Поэтому ей приходится отдавать своего ребенка в детский сад. Малышом я очень много времени провел в детском саду, даже бывал на пятидневке. Видел своих родителей только два дня в неделю. Еще тогда, когда мне было четыре года, я пообещал себе, что своих детей я никогда не отдам в детский сад, потому что более противоестественного состояния для дитяти трудно себе представить. Почему противоестественного? Потому что в многодетной семье не бывает детей одного возраста (ну, одна двойня, редко две), и поэтому между старшими и младшими детьми в таких семьях выстраиваются особые отношения.
Дети, разделенные по одновозрастным группам, быстро превращаются в волчью стаю, где верховодят самые невоспитанные, самые подлые. Это ломает психику детей, они становятся агрессивными и жестокими. Я, как человек, который провел в детском саду и в детских лагерях не один год, прекрасно знаю, как там чувствует себя ребенок. Если мне что-то снится из детства, я просыпаюсь в холодном поту. В лагерях всё время нужно было отстаивать себя как биологический организм. В пионерский лагерь я всегда ездил с ножом, который клал на дно чемодана. Я им не пользовался, но всё же устрашал тех ребят, которые пытались делать мне что-то неприятное. Потому что часто складывалась ситуация, когда восемь нападали на одного.
Каким образом воспитываются дети, лишенные родительского внимания? Они предоставлены сами себе. Их воспитывает улица, а теперь и разные гаджеты, в которых присутствуют самые разные мерзости, провоцирующие детей на жестокость.
Однодетность рождает несчастье. Человек, выросший в семье, в которой нет отца, глубоко несчастлив. Мы тратим колоссальные усилия, в том числе и материальные, на то, чтобы преодолеть эту утрату, но всё равно каждый ребенок чрезвычайно страдает от того, что у него нет семьи. Память о том, что у него есть мать, отец или хотя бы бабушка, очень много значит. Это страдание иссушает его ум, его способности. Некоторые дети теряют способность улыбаться. Для того, чтобы они снова начали улыбаться, нужно потратить годы и отдать всю свою любовь и нежность. Даже если у ребенка есть все материальные блага, но нет родительской любви, он глубоко несчастен. Ничто не заменит любовь и ласку родителей.
Кому нужны ваши хорошие отношения после развода! Ребенку нужна семья, нужен отец
Многие пары после развода говорят, что между ними остались прекрасные отношения. Да кому нужны ваши отношения? Ребенку нужна семья. Ему нужен отец, потому что он главный воспитатель, он главный охотник для семьи, он главный авторитет.
«Отношения между супругами ребенок чувствует еще в утробе матери»
– Зло, ненависть, как и доброта, нежность и любовь, идут от родителей. Какими будут дети, зависит от родителей, которые, живя вместе, любят друг друга или, наоборот, постоянно ссорятся. Отношения между супругами ребенок чувствует еще в утробе матери и впитывает в себя.
Ошибочно думать, что ребенок, сидя на полу и играя со своими игрушками, не понимает того, что его родители ругаются. На самом деле в эти минуты малыш всё прекрасно понимает и впитывает всё негативное и всё хорошее, в зависимости от того, что он слышит. Часто бывает, что дети повторяют за родителями то, чему их совершенно не учили. А родители удивляются. Ребенок услышал что-то один раз и запомнил это надолго. Поэтому процентов на 70–80 информация идет от родителей, остальное ребенок получает из общения в детском саду, школе и на улице.
Физическими наказаниями и ругательствами, тем более если это делается с раздражением, делу не поможешь. Бороться с детской жестокостью нужно личным примером: сюда входят и отношения между супругами, и то, как родители общаются с другими людьми.
«Если с грехом не бороться, то он разрастается»
– Да, в мире есть добро и зло. Зло борется с добром, и поле битвы – сердца людей. И детей в том числе.
В этой бесконечной теме хочется отметить два момента.
Нужно различать, где жестокость, а где слабая детская воля, неумение управлять своими эмоциями
Первый: ребенок – это не маленький взрослый. Личность еще не сформирована. Отсутствие жизненного опыта существенно сказывается на мотивах поведения. Дети часто совершают поступки, глубинный смысл которых совсем не такой, как у взрослого. Ребенок не знает, что, если человека ударить, ему будет больно. Его никогда не били. Или, наоборот, его задели, он вспылил и дал сдачи, а у обидчика – сотрясение мозга. Так сплошь и рядом бывает. Но это не жестокость – это слабая воля, неумение управлять своим темпераментом и отсутствие страха перед последствиями.
Второй момент. Не так давно подрастающее поколение восполняло недостаток собственных переживаний на примерах художественной литературы. Современные дети мало читают, зато много играют в электронные игры. А в электронном мире всё просто. Размазал героя по стенке – он отряхнулся и дальше побежал. Ему не больно, и он не калека. Такой вот негативный опыт.
Ребенок растет в засоренном грехом мире. Если с грехом не бороться, то он разрастается, как баобабы на Планете Маленького Принца, и выразится в поступках. Это верно как для детей, так и для взрослых. То, что до семи лет примерно ребенок сознательно не грешит, у меня сомнений не вызывает. Так и Церковь наша учит. Но проблески есть, конечно – как сознательной борьбы, так и сознательного падения.
Надо помогать страдающим: молитвой, игрушкой, письмом, посещением. Надо читать вместе и обговаривать хорошие книги
Как бороться? Так и бороться. Конечно, мы не станем создавать нашим детям искусственных страданий, в которых, как известно, растет душа. Но вокруг нас по попущению Божию столько всего происходит! Надо разговаривать, обсуждать, переживать с детьми события. Надо помогать страдающим: молитвой, игрушкой, письмом, посещением. Надо читать вместе и обговаривать хорошие книги. Надо вытеснять электронный мир из жизни. А иногда и ограничивать, потому что в определенном возрасте дети не могут себе в некоторых вещах отказать. Надо волю тренировать. Посредством занятий спортом, например.
«Современный ребенок рано лишается покрова материнской защиты и начинает отращивать “колючки”»
– Если раньше проявление детской жестокости было все-таки редким явлением, то в последнее время это, к сожалению, становится новой статистической «нормой». Тому способствуют определенные факторы современной жизни.
1. Слишком раннее отделение ребенка от матери и передача его в систему общественного воспитания: ясли, детский сад – или няне, среди которых много добросовестных людей, но ребенку нужны, прежде всего, материнское тепло, любовь и защита. Современный ребенок очень рано лишается покрова материнской защиты и начинает отращивать «колючки», которые не только его защищают, но и помогают ему «добиваться своего». Никто не учит его компромиссу, агрессивное поведение для него более успешно.
2. Способности идти на компромисс, гибкости, уступчивости тоже можно научиться только в семье, прежде всего у мамы. Однако нынешние мамы, замороченные мифологемой «равенства» мужчин и женщин, совершенно забывают о функциональных различиях. Мы в своем развитии давно идем в обратную сторону и уже очень приблизились к «первичному бульону» Опарина – не в биологическом, а в социальном смысле, – в котором мужчины, женщины, взрослые, дети присутствуют, но мало связаны друг с другом и плохо специализированы.
3. Дети живут в предельно агрессивной среде. Более 80% семей разводятся – это сопровождается тяжелейшими конфликтами и скандалами. Радио, телевидение, интернет, газеты, журналы заполнены криминальными сюжетами. Родители слабо стараются защитить от этого своих детей.
4. Родители невнимательны к первым проявлениям агрессивности маленьких детей и тем самым подкрепляют ее.
5. У людей верующих всё чаще возникает вопрос: «Может ли первородный грех стать причиной детской жестокости?» Архимандрит Рафаил (Карелин) в статье «Казнь над нерожденными» пишет: «Доказано, что дети наследуют не только физические свойства, но и определенные душевные качества своих родителей. Эмоциональная жизнь родителей отражается в наследственности и переходит, в виде предрасположений, к их детям. Родители, решившиеся на убийство своего ребенка, уже внесли в свой генетический фонд предрасположение к убийству, которое отяготит психику будущих детей, а иногда душевное свойство передается не прямо, а через поколения. Поэтому родители, решившиеся на убийство своего ребенка, совершили преступление не только перед ним, но и перед детьми, которых они оставили живыми. Родители, передавшие своим детям потенциал жестокости и подсознательного стремления к убийству, часто сами становятся жертвами жестокости своих детей и удивляются: откуда, по их мнению, такая несправедливость?» А поскольку убийства младенцев у нас не прекращаются, возрастает и детская жестокость.
Поскольку убийства младенцев у нас не прекращаются, возрастает и детская жестокость
Как родителям и учителям бороться с детской жестокостью? Прежде всего, нужно вернуть женщину в семью на ее законное место любимой жены, заботливой матери, хранительницы семейного очага. Самая лучшая карьера женщины – это здоровые дети, крепкая семья. Только в гармоничной семье можно воспитать хороших детей. Но это трудно, гораздо легче и интереснее, как кажется, посвятить себя работе, «самореализации». Однако «на двух стульях не усидишь» – всегда будет выбор. И чем чаще женщина будет выбирать детей, тем меньше будет у нас детей жестоких.
Он был жесток как все жестоки дети
Он тащит солнце на плече
Дорогой пыльной.
И пыль качается в луче
Бессильно.
И, вытирая потный лоб,
Дойдя до дома,
Он сбросит солнце, точно сноп
Соломы.
[Конец 30-х]
Замолкнут последние вьюги,
И, путь открывая весне,
Ты югом нагретые руки
Протянешь на север ко мне.
С весьма озабоченным видом,
Особо наглядным с земли,
На небе рисунки Эвклида
Выписывают журавли.
И, мокрою тучей стирая
Летящие вдаль чертежи,
Всё небо от края до края
Затягивают дожди.
Сыплет снег и днём и ночью,
Это, верно, строгий бог
Старых рукописей клочья
Выметает за порог.
Всё, в чём он разочарован
Ворох песен и стихов
Увлечён работой новой,
Он сметает с облаков.
Наше счастье, как зимняя радуга
После тяжести туч снеговых,
Прояснившимся небом обрадует
Тех, кто смеет остаться в живых.
Хоть на час, но бенгальским, огненным
Загорится среди снегов
На краях ветрами разогнанных,
Распахнувшихся облаков.
Всё те же снега Аввакумова века.
Всё та же раскольничья злая тайга,
Где днём и с огнём не найдёшь человека,
Не то чтобы друга, а даже врага.
В закрытой выработке, в шахте,
Горю остатками угля.
Здесь смертный дух, здесь смертью пахнет
И задыхается земля.
Последние истлеют крепи,
И рухнет небо мертвеца.
И, рассыпаясь в пыль и пепел,
Я домечтаю до конца.
Я быть хочу тебя моложе.
Пока ещё могу дышать.
Моя шагреневая кожа
Моя усталая душа.
Камея
На склоне гор, на склоне лет
Я выбил в камне твой портрет.
Кирка и обух топора
Надёжней хрупкого пера.
В страну морозов и мужчин
И преждевременных морщин
Я вызвал женские черты
Со всем отчаяньем тщеты.
Скалу с твоею головой
Я вправил в перстень снеговой,
И, чтоб не мучила тоска,
Я спрятал перстень в облака.
Я Архимед, ловящий на песке
Стремительную тень воображенья.
На смятом, на изорванном листке
Последнее черчу стихотворенье.
Я Архимед, не отведу я глаз
От смутных строф решенья теоремы.
Минута жизни в мой последний час
Ещё строка слагаемой поэмы.
И я стонал в клещах мороза,
Что ногти с мясом вырвал мне,
Рукой обламывал я слёзы,
И это было не во сне.
Там я в сравнениях избитых
Искал избитых правоту,
Там самый день был средством пыток,
Что применяются в аду.
Я мял в ладонях, полных страха,
Седые потные виски,
Моя солёная рубаха
Лёгко ломалась на куски.
Я ел, как зверь, рыча над пищей.
Казался чудом из чудес
Листок простой бумаги писчей,
С небес слетевший в тёмный лес.
Я пил, как зверь, лакая воду,
Мочил отросшие усы.
Я жил не месяцем, не годом,
Я жить решался на часы.
И каждый вечер, в удивленье,
Что до сих пор ещё живой,
Я повторял стихотворенья
И снова слышал голос твой.
И я шептал их, как молитвы,
Их почитал живой водой,
И образком, хранящим в битве,
И путеводною звездой.
И средь магического хода
Сравнений, образов и слов
Взыскующая нас природа
Кричала изо всех углов,
Что, отродясь не быв жестокой,
Успокоенью моему
Она ещё назначит сроки,
Когда всю правду я пойму.
И я хвалил себя за память,
Что пронесла через года
Сквозь жгучий камень, вьюги заметь
И власть всевидящего льда
Твоё спасительное слово,
Простор душевной чистоты,
Где строчка каждая основа,
Опора жизни и мечты.
Вот потому-то средь притворства
И растлевающего зла
И сердце всё ещё не чёрство,
И кровь моя ещё тепла.
Я, как Ной, над морской волною
Голубей кидаю вперёд,
И пустынною белой страною
Начинается их полёт,
Но опутаны сетью снега
Ослабевшие крылья птиц,
Леденеют борта ковчега
У последних моих границ.
Нет путей кораблю обратно,
Он закован навек во льду,
Сквозь метель к моему Арарату,
Задыхаясь, по льду иду.
Бог был ещё ребёнком, и украдкой
От взрослых он выдумывал тайгу:
Он рисовал её в своей тетрадке,
Чертил пером деревья на снегу,
Он в разные цвета раскрашивал туманы,
Весь мир был полон ясной чистоты,
Он знать не знал, что есть другие страны,
Где этих красок может не хватить.
Он так немного вылепил предметов:
Три дерева, скалу и несколько пичуг.
Река и горные непрочные рассветы
Изделье тех же неумелых рук.
Уже не здесь, уже как мастер взрослый,
Он листья вырезал, он камни обтесал,
Он виноградные везде развесил гроздья,
И лучших птиц он поселил в леса.
И, надоевшее таёжное творенье
Небрежно снегом закидав,
Ушёл варить лимонное варенье
В приморских расписных садах.
Он был жесток, как все жестоки дети:
Нам жить велел на этом детском свете.
Он сменит без людей, без книг,
Одной природе веря,
Свой человеческий язык
На междометья зверя.
Руками выроет ночлег
В хрустящих листьях шалых
Тот одичалый человек,
Интеллигент бывалый.
И выступающим ребром
Натягивая кожу,
Различья меж добром и злом
Определить не может.
Но вдруг, умывшись на заре
Водою ключевою,
Поднимет очи он горе
И, точно волк, завоет.
Лиловый мёд
Упадёт моя тоска
Как шиповник спелый,
С тонкой веточки стиха,
Чуть заледенелой.
На хрустальный, жёсткий снег
Брызнут капли сока,
Улыбнётся человек,
Путник одинокий.
И, мешая грязный пот
С чистотой слезинки,
Осторожно соберёт
Крашеные льдинки.
Он сосёт лиловый мёд
Этой терпкой сласти,
И кривит иссохший рот
Судорога счастья.
Мои дворцы хрустальные,
Мои дороги дальние,
Лиловые снега.
Мои побаски вольные,
Мои стихи крамольные
И слёзы жемчуга.
Безлюдные, холодные
Урочища бесплодные,
Безвыходные льды,
Где людям среди лиственниц
Не поиск нужен истины,
А поиски еды,
Где мимо голых лиственниц
Молиться Богу истово
Безбожники идут.
Больные, бестолковые
С лопатами совковыми
Шеренгами встают.
Рядясь в плащи немаркие,
С немецкими овчарками
Гуляют пастухи.
Кружится заметь вьюжная,
И кажутся ненужными
Стихи.
С моей тоской, сугубо личной,
Ищу напрасно у резца,
У мастерства поры античной
Для подражанья образца.
Античность это только схема,
Сто тысяч раз одно и то ж.
И не вместит больную тему
Её безжизненный чертёж.
И не живёт в её канонах
Земная смертная тоска,
И даже скорбь Лаокоона
Ленива и неглубока.
Архитектуры украшенье,
Деталь дорических колонн
Людских надежд, людских крушений
Чуждающийся Аполлон.
Лишь достоверностью страданья
В красноречивой немоте
Способно быть живым преданье
И путь указывать мечте.
Мак
Пальцами я отодвинул
Багровые лепестки,
Чёрное сердце вынул,
Сжал в ладоней тиски.
Вращаю мои ладони,
Как жёсткие жернова,
И падают с тихим стоном
Капельками слова.
Это моя эмблема
Выбранный мною герб
Личная моя тема
В тенях приречных верб.
Замшелого камня на свежем изломе
Сверкнувшая вдруг белизна.
Пылает заката сухая солома,
Ручей откровенен до дна.
И дыбятся горы, и кажется странным
Журчанье подземных ключей
И то, что не всё здесь живёт безымянным,
Что имя имеет ручей.
Что он занесён на столичные карты,
Что кто-то пораньше, чем я,
Склонялся здесь в авторском неком азарте
Над чёрным узором ручья.
И что узловатые, жёлтые горы
Слезили глаза и ему,
И с ними он вёл, как и я, разговоры
Про горную Колыму.
Перевод с английского
В староверском дому я читаю Шекспира.
Толкованье улыбок, угрозы судьбе.
И стиху откликается эхо Псалтыри
В почерневшей, продымленной, тёмной избе.
Я читаю стихи нараспев, как молитвы.
Дочь хозяина слушает, молча крестясь
На английские страсти, что ещё не забыты
И в избе беспоповца гостят.
Гонерилье осталась изба на Кубани.
Незамужняя дочь разожгла камелёк.
Тут же сушат бельё и готовится баня.
На дворе леденеют туши кабаньи.
Облака, как верблюды, качают горбами
Над спокойной, над датской землёй.
Фортинбрас
Ходят взад-вперёд дозоры,
Не сводя солдатских глаз
С дальних спален Эльсинора,
Где ночует Фортинбрас.
Здесь фамильные портреты,
Притушив тяжёлый взгляд,
Поздней ночью с датским ветром
Об убийстве говорят.
В спальне тихо скалит зубы
Победитель Фортинбрас
И суёт усы и губы
В ледяной прозрачный квас.
Он достиг заветной цели,
Всё пред ним склонилось ниц,
И на смертных спят постелях
Восемь действующих лиц.
Он не верит даже страже,
Сам выходит на балкон,
И готов с любым миражем
Завести беседу он.
Он не будет слушать глупых
Увещаний мертвеца,
Что ему наследство трупов,
Страсти сына и отца?
Что ему цветы Офелий,
Преступления Гертруд?
Что ему тот еле-еле
Сохранивший череп шут?
Он не будет звать актёров,
Чтоб решить загадку ту,
То волнение, в котором
Скрыла жизнь свою тщету.
Больше нет ни планов адских,
Ни высоких скорбных дум.
Всё спокойно в царстве Датском,
Равнодушен моря шум.
Ходят взад-вперёд солдаты,
В замке тишь и благодать.
Он отстёгивает латы,
Опускаясь на кровать.
Инструмент
До чего же примитивен
Инструмент нехитрый наш:
Десть бумаги в десять гривен,
Торопливый карандаш –
Вот и всё, что людям нужно,
Чтобы выстроить любой
Замок, истинно воздушный,
Над житейскою судьбой.
Всё, что Данту было надо
Для постройки тех ворот,
Что ведут к воронке ада,
Упирающейся в лёд.
Пень
Эти россказни среза,
Биографию пня
Прочитало железо,
Что в руках у меня.
Это – свиток свершений
Заполярной судьбы,
Это – карта мишени
Для учебной стрельбы.
Слишком перечень краток
Наслоений годов,
Где тепла отпечаток
И следы холодов.
Перемят и закручен
Твой дневник путевой,
Скрытый ворохом сучьев,
Порыжелой травой.
Будто скатана в трубку
Повесть лет временных
В том лесу после рубки
Среди сказок лесных.
40°
Хлебнувшие сонного зелья,
Давно улеглись в гамаки
И крепко в уснувшем ущелье
Крестовые спят пауки.
Журча, изменил выраженье
Ручья ослабевший басок,
И бабочки в изнеможенье
Ложатся плашмя на песок.
И с ними в одной же компаньи,
Балдея от банной жары,
Теряя остатки сознанья,
Прижались к земле комары.
И съёжились жёлтенькой астры
Тряпичные лепестки.
Но льдины – куски алебастра,
Нетающие куски.
А я по таёжной привычке
Смородинный корень курю
И чиркаю, чиркаю спички
И сам с собой говорю.
Память
Если ты владел умело
Топором или пилой,
Остаётся в мышцах тела
Память радости былой.
То, что некогда зубрила
Осторожная рука,
Удержавшая зубило
Под ударом молотка,
Вновь почти без напряженья
Обретает каждый раз
Равновесие движенья
Без распоряженья глаз.
Это умное уменье,
Эти навыки труда
В нашем теле, без сомненья,
Затаились навсегда.
Сколько в жизни нашей смыто
Мощною рекой времён
Разноцветных пятен быта,
Добрых дел и злых имён.
Мозг не помнит, мозг не может,
Не старается сберечь
То, что знают мышцы, кожа,
Память пальцев, память плеч.
Эти точные движенья,
Позабытые давно, –
Как поток стихотворенья,
Что на память прочтено.
1957
Мой архив
Рукописи – берёста,
Камни – черновики.
Буквы крупного роста
На берегу реки.
Мне не нужна бумага.
Вместо неё – леса.
Их не пугает влага:
Слёзы, дожди, роса.
Дерево держит строки:
Жёлтый крутой затёс,
Залитый светлым соком
Клейких горючих слёз.
Вот надёжно укрытый
Склад моего сырья,
Птицами позабытый,
Спрятанный от зверья.
1957
Ивы
Деревья надышались пылью
И поднимают шум чуть свет.
Лететь? На это нужны крылья,
А крыльев у деревьев нет,
Лишь плащ зелёный, запылённый
У каждой ивы на руке,
Пока дорогой раскалённой
Деревья движутся к реке.
И, опускаясь на колени,
Речную воду жадно пьют.
И сами жадно ищут тени,
Приют на несколько минут.
Их листья скрючены и ломки,
Они качают головой,
Остановясь на самой кромке,
На линии береговой.
Нам не узнать при лунном свете,
Где небеса и где вода.
Куда закидывают сети,
Куда заводят невода.
Стекают с пальцев капли ртути.
И звёзды, будто поплавки,
Ныряют средь вечерней мути
За полсажени от руки.
Я в море лодкой обозначу
Светящуюся борозду
И вместо рыбы наудачу
Из моря вытащу звезду.
1958
Свяжите мне фуфайку
Из пуха тополей
Белее белой лайки
И севера белей,
Белее света даже
В асфальтовом дворе, –
Из этой светлой пряжи,
Кручённой на жаре.
Волокон и событий
Начала и концы
Разматывают нити
Ребята-мудрецы.
Обрывками капрона
Усеяна земля,
Как и во время оно,
Седеют тополя.
Растрёпанной кудели
Дымятся вороха,
Как след былой метели,
Пригодный для стиха.
Свяжите мне фуфайку
Из пуха тополей,
Белее белой лайки
И севера белей.
1962
Живопись
Портрет – это спор, диспут,
Не жалоба, а диалог.
Сраженье двух разных истин,
Боренье кистей и строк.
Потоком, где рифмы – краски,
Где каждый Малявин – Шопен,
Где страсть, не боясь огласки,
Разрушила чей-то плен.
В сравненье с любым пейзажем,
Где исповедь – в тишине,
В портрете варятся заживо,
На странной горят войне.
Портрет – это спор с героем,
Разгадка его лица.
Спор кажется нам игрою,
А кисть – тяжелей свинца.
Уже кистенём, не кистью
С размаха художник бьёт.
Сраженье двух разных истин.
Двух судеб холодный пот.
В другую, чужую душу,
В мучительство суеты
Художник на час погружен,
В чужие чьи-то черты.
Кому этот час на пользу?
Художнику ли? Холсту?
Герою холста? Не бойся
Шагнуть в темноту, в прямоту.
И ночью, прогнав улыбку,
С холстом один на один,
Он ищет свою ошибку
И свет или след седин.
Портрет это или маска –
Не знает никто, пока
Своё не сказала краска
У выбеленного виска.
Стихи – это боль, и защита от боли,
И – если возможно! – игра.
Бубенчики пляшут зимой в чистом поле,
На кончике пляшут пера.
Стихи – это боль и целительный пластырь,
Каким утишается боль,
Каким утешает мгновенно лекарство –
Его чудодейственна роль.
Стихи – это боль, это скорая помощь,
Чужие, свои – всё равно,
Аптекарь шагает от дома до дома,
Под каждое ходит окно.
Стихи – это тот дополнительный градус
Любых человечьих страстей,
Каким накаляется проза на радость
Хранителей детских затей.
Рецептом ли модным, рецептом старинным
Фармакологических книг,
Стихи – как таблетка нитроглицерина,
Положенная под язык.
Среди всевозможных разрывов и бедствий
С облаткой дежурит поэт.
Стихи – это просто подручное средство,
Индивидуальный пакет.
1973
Коктебель невелик. Он родился из книг,
Из проложенной лоции к счастью.
Кормчий Кафы поймал ослепительный миг
И причалил, ломая ненастье.
Он направил корабль по весенней луне,
Уловив силуэт Карадага,
Он направил корабль по осенней волне
С безмятежной, бесстрастной отвагой.
Этот профиль луны на земле засечён
При создании нашей планеты,
Магматическим взрывом в науку включён,
И на лоции пойман, и людям вручён,
Словно дар фантазёра-поэта.
Пусть потом за спиной и бурлит океан
И волнуется нетерпеливо, –
Гаснет боль от телесных, душевных ли ран
В этом ярко-зелёном заливе.
И пускай на Луне уж давно луноход,
А не снасть генуэзского брига,
И в историю вложен ракетный полёт –
Космографии новая книга, –
Никогда, никогда не забудет земля,
Что тогда, в штормовую погоду,
Лишь по лунному профилю ход корабля
Он привёл в эту малую воду.
Варлам Шаламов
Стихотворения. М.: Советский писатель, 1988.
Колымские тетради. М.: Вёрсты, 1994.
