Он у меня маленького роста был родился маленький как девочка два килограмма рос маленький

Он у меня маленького роста был родился маленький как девочка два килограмма рос маленький

Супер,читайте прекрасный роман >>>>>

Тени прошлого

Офигенная серия. И юмор и любовь и тайны все есть))) >>>>>

Вертикальная вода

Если живое то всегда есть душа. >>>>>

Властелин моего сердца

Скучно, нудно и не интересно >>>>>

Вечный человек с ружьём

…Лежит на земле человек, убитый другим человеком… Не зверем, не стихией, не роком. Другим человеком… В Югославии, Афганистане, Таджикистане… В Чечне…

Иногда мелькает страшная мысль о войне и её тайном смысле. Кажется, что все сошли с ума, оглядываешься – мир вокруг вроде бы нормальный: люди смотрят телевизор, спешат на работу, едят, курят, чинят обувь, злословят, сидят на концертах. В нашем сегодняшнем мире ненормален, странен не тот, кто надел на себя автомат, а другой, тот, кто, как ребёнок, спрашивает, не понимая: почему же снова лежит на земле человек, убитый другим человеком?

Помните, у Пушкина: «Люблю войны кровавые забавы, и смерти мысль мила душе моей». Это XIX век.

Искусство веками возвеличивало бога Марса – бога войны. И теперь никак не содрать с него кровавых одежд…

Вот один из ответов, почему я пишу о войне.

Вспоминается, как у нас в деревне на Радуницу (день поминовения) уткнулась коленками в заросший холмик старушка – без слов, без слез, даже молитвы не читала. «Отойди девочка, не надо на это смотреть, – отвели меня в сторону деревенские женщины. – Не надо тебе знать, никому не надо». Но в деревне не бывает тайн, деревня живёт вместе. Потом я все-таки узнала: во время партизанской блокады, когда вся деревня пряталась от карателей в лесу, в болотах, пухла от голода, умирала от страха, была со всеми эта женщина с тремя маленькими девочками. В один из дней стало очевидным: или умрут все четверо, или кто-то спасётся. Соседи ночью слышали, как самая меньшая девочка просила: «Мамочка, ты меня не топи, я у тебя есточки просить не буду…»

Оставались зарубки в памяти…

В одной из моих поездок… Маленькая женщина, кутавшаяся летом в пуховую шаль и быстро-быстро выговаривающая, вышептывающая: «Не хочу говорить, не хочу вспоминать, я очень долго после войны, десятки лет, не могла ходить в мясные магазины, видеть разрезанное мясо, особенно куриное, оно напоминало мне человеческое, ничего из красной ткани шить не могла, я столько крови видела, не хочу вспоминать, не могу…»

Я не любила читать книги о войне, а написала три книги. О войне. Почему? Живя среди смерти (и разговоров, и воспоминаний), невольно гипнотизируешься пределом: где он, что за ним. И что такое человек, сколько человека в человеке – вопросы, на которые я ищу ответы в своих книгах. И, как ответил один из героев «Цинковых мальчиков»: «Человека в человеке немного, вот что я понял на войне, в афганских скалах». А другой, уже старый человек, в сорок пятом расписавшийся на поверженном рейхстаге, мне написал: «На войне человек ниже человека; и тот, кто убивает справедливо, и тот, кто убивает несправедливо. Все это одинаково похоже на обыкновенное убийство». Я с ним согласна, для меня уже невозможно написать о том, как одни люди героически убивают других… Люди убивают людей…

Но наше зрение устроено таким образом, что ещё до сих пор, когда мы говорим или пишем о войне, то для нас это прежде всего образ Великой Отечественной, солдата сорок пятого. Нас так долго учили любить человека с ружьём… И мы его любили. Но после Афганистана и Чечни война – уже что-то другое. Что-то такое, что для меня, например, поставило под сомнение многое из того, что написано (и мной тоже). Все-таки мы смотрели на человеческую природу глазами системы, а не художника…

Война – это тяжёлая работа, постоянное убийство, человек все время вертится возле смерти. Но проходит время, десятки лет, и он вспоминает только о тяжёлой работе: как не спали по трое – четверо суток, как таскали все на себе вместо лошади, как плавились без воды в песках или вмерзали в лёд, а об убийстве никто не говорит. Почему? У войны кроме смерти есть множество других лиц, и это помогает стереть главное, потаённое – мысль об убийстве. А её легко спрятать в мысль о смерти, о героической гибели. Отличие смерти от убийства – это принципиально. В нашем же сознании это соединено.

И я вспоминаю старую крестьянку, рассказывающую, как девочкой она сидела у окна и увидела, как в их саду молодой партизан бил наганом по голове старого мельника. Тот не упал, а сел на зимнюю землю, с головой, рассечённой, как капуста.

«И я тогда обожеволила, сошла с ума, – говорила и плакала она. – Меня долго мама с папой лечили, по знахарям водили. Как увижу молодого парня, кричу, в лихорадке бьюсь, вижу ту голову старого мельника, рассечённую, как капуста. Так замуж и не вышла… Я боялась мужчин, особенно молодых…»

Источник

Он у меня маленького роста был родился маленький как девочка два килограмма рос маленький

«Сам просился, мечтал попасть на эту войну. Было интересно. Ложился и представлял, как там. Хотел узнать, что это такое, когда у тебя одно яблоко и двое друзей, ты голодный и они голодные и ты это яблоко отдаёшь. Я думал, что там все дружат, что там все братья. За этим ехал.
Вышел из самолёта, таращусь на горы, а дембель (в Союз уже парень летел) в бок толкает:
– Давай ремень.
– Чего?! – Ремень у меня был свой, фарцовый.
– Дурак, все равно заберут.
Забрали в первый же день. А я думал: «Афганистан – это все дружат». Идиот! Молодой солдат – это вещь. Его можно поднять ночью и бить, колотить стульями, палками, кулаками, ногами. Его можно ударить, избить в туалете днём, забрать рюкзак, вещи, тушёнку, печенье (у кого есть, кто привёз). Телевизора нет, радио нет, газет нет. Развлекались по закону слабого и сильного. «Постирай, чижик, мне носки» – это ещё ничего, а вот другое: «А ну-ка, чижик, оближи мне носки. Оближи хорошенько, да так, чтобы все видели». Жара под семьдесят градусов, ходишь и шатаешься. С тобой можно сделать все. Но во время боевых операций «деды» шли впереди, прикрывали нас. Спасали. Это правда. Вернёмся в казарму: «А ну-ка, чижик, оближи мне носки…»
А это страшнее, чем первый бой… Первый бой – интересно! Смотришь как художественное кино. Сотни раз в кино видел, как в атаку идут, а оказалось – выдумка. Не идут, а бегут, бегут не трусцой, красиво пригнувшись, а изо всех сил, а сил тогда у человека как у сумасшедшего, и петляешь, как бешеный заяц. Раньше любил парады на Красной площади, как идёт военная техника – любил. Теперь знаю: восхищаться этим нельзя, такое чувство, что скорее бы эти танки, бронетранспортёры, автоматы поставили на место, зачехлили. Скорее бы. Ещё лучше – пройти по Красной площади всем афганским «протезникам»… Таким, как я… Обе ноги выше колена отрезаны… Если бы ниже колен… Удача! Я счастливый человек был бы… Я завидую тем, у кого ниже колен… После перевязки дёргаешься час-полтора, такой маленький вдруг становишься без протезов. Лежишь в плавках и в тельняшке десантника, тельняшка получается с тебя ростом. Первое время никого к себе не подпускал. Молчал. Ну хотя бы одна нога осталась, а то ни одной. Самое трудное – забыть, что у тебя были две ноги… Из четырех стен можно выбрать одну, ту, где окно…
Матери поставил ультиматум: «Если будешь плакать, ехать не надо». Я и там больше всего боялся: убьют меня, привезут домой – мать будет плакать. После боя раненого жалко, а убитого нет, только маму его жалко. В госпитале хочу сказать нянечке спасибо, а не могу, даже слова забыл.
– В Афганистан опять пошёл бы?
– Да.
– Почему?
– Там друг – друг, а враг – враг. А тут – постоянный вопрос: за что погиб мой друг? За этих сытых спекулянтов? Здесь все не так. Чувствуешь себя посторонним.
Учусь ходить. Сзади меня подсекут. Упал. «Спокойствие, – говорю себе. – Команда первая – поворачивайся и выжимайся на руках, команда вторая – вставай и иди». Первые месяцы больше подходило: не иди, а ползи. Ползи. Самая яркая картинка оттуда: чёрный мальчишка с русским лицом. Там их много. Ведь мы там с семьдесят девятого года. Семь лет… Я туда поехал бы… Обязательно! Если бы не две ноги выше колена… Если бы ниже колена…»
Рядовой, миномётчик

«Я сам себя спрашивал: „Почему поехал?“ Ответов сто, но главный – вот в этих стихах, не запомнил только, чьи они:

Две вещи на свете, словно одно:
Во-первых, женщины, во-вторых, вино.
Но слаще женщин, вкуснее вина
Есть для мужчины – война.

Военврач
«Первую я родила девочку. Перед её рождением муж говорил, мол, все равно, кто будет, но лучше девочка, потом у неё появится братик, а она будет ему шнурочки на ботиночках завязывать. Так и получилось…
Муж позвонил в больницу. Ответили:
– Дочка.
– Хорошо. Две девочки будут.
Тут ему сказали правду:
– Да сын у вас… Сын!
– Ну спасибо! Ну спасибо вам!
За сына стал благодарить.
Первый день… Второй… Всем приносят нянечки детей, а мне нет. Никто ничего не говорит. Стала я плакать, поднялась температура. Пришла врач: «Что вы, мамочка, расстраиваетесь? У вас настоящий богатырь. Он ещё спит, не просыпается. Он ещё не проголодался. Вы не волнуйтесь». Принесли, развернули его, он спит. Тогда я успокоилась.
Как назвать сына? Выбрали три имени: Саша, Алёша, Миша. Все нравятся. Приходит ко мне дочка с отцом, и Танечка сообщает: «Я зебий тянула…» Что за «зебий»? Оказывается, они набросали бумажки в шапку и жребий тянули. Два раза вытянули «Сашу». Это у нас Танечка решила. Родился он тяжёлый – четыре килограмма пятьсот граммов. Большой – шестьдесят сантиметров. Пошёл, помню, в десять месяцев. В полтора года уже хорошо говорил, но до трех лет не ладилось у него с буквами «р» и «с». Вместо «я сам» получалось «я шам». Своего друга звал «Тиглей» вместо Сергей. Воспитательница детского сада Кира Николаевна была у него «Килой Калавной». Увидел первый раз море, закричал: «Я не родился, меня морской волной на берег выбросило…»
В пять лет я подарила ему первый альбом. Их у него четыре – детский, школьный, военный (когда он в военном училище учился) и «афганский» (из тех фотографий, что он присылал). У дочки свои альбомы, я каждому дарила. Я любила дом, детей. Стихи им писала:

Пробился сквозь весенний снег
Подснежника росток.
Когда весна взяла разбег,
Родился мой сынок…

Источник

Самый любимый отрывок из произведения.

Дубликаты не найдены

Смерть в болоте: отрывок из повести «А зори здесь тихие»

Экранизацию, наверно, смотрели все, а повесть вышла в 1969 году, автор Борис Васильев.

. Перед тем как лезть в дряблую жижу, она затаенно прислушалась, а потом деловито сняла с себя юбку. Привязав ее к вершине шеста, заботливо подоткнула гимнастерку под ремень и, подтянув голубые казенные рейтузы, шагнула в болото. На этот раз никто не шел впереди, расталкивая грязь.

Жидкое месиво цеплялось за бедра, волоклось за ней, и Лиза с трудом, задыхаясь и раскачиваясь, продвигалась вперед. Шаг за шагом, цепенея от ледяной воды и не спуская глаз с двух сосенок на островке.

Но не грязь, не холод, не живая, дышащая под ногами почва были ей страшны. Страшным было одиночество, мертвая, загробная тишина, повисшая над бурым болотом. Лиза ощущала почти животный ужас, и ужас этот не только не пропадал, а с каждым шагом все больше и больше скапливался в ней, и она дрожала беспомощно и жалко, боясь оглянуться, сделать лишнее движение или хотя бы громко вздохнуть.

Она плохо помнила, как выбралась на островок. Вползла на коленях, ткнулась ничком в прелую траву и заплакала. Всхлипывала, размазывала слезы по толстым щекам, вздрагивая от холода, одиночества и омерзительного страха.

Поначалу было неглубоко, и Лиза успела успокоиться и даже повеселела. Последний кусок оставался и, каким бы трудным он ни был, дальше шла суша, твердая, родная земля с травой и деревьями. И Лиза уже думала, где бы ей помыться, вспоминала все лужи да бочажки и прикидывала, стоит ли полоскать одежду или уж потерпеть до разъезда. Там ведь совсем пустяк оставался, дорогу она хорошо запомнила, со всеми поворотами, и смело рассчитывала за час-полтора добежать до своих.

Идти труднее стало, топь до колен добралась, но теперь с каждым шагом приближался тот берег, и Лиза уже отчетливо, до трещинок видела пень, с которого старшина тогда в болото сиганул. Смешно сиганул, неуклюже: чуть на ногах устоял.

Огромный бурый пузырь вспучился перед ней. Это было так неожиданно, так быстро и так близко от нее, что Лиза, не успев вскрикнуть, инстинктивно рванулась в сторону. Всего на шаг в сторону, а ноги сразу потеряли опору, повисли где-то в зыбкой пустоте, и топь мягкими тисками сдавила бедра. Давно копившийся ужас вдруг разом выплеснулся наружу, острой болью отдавшись в сердце. Пытаясь во что бы то ни стало удержаться, выкарабкаться на тропу, Лиза всей тяжестью навалилась на шест. Сухая жердина звонко хрустнула, и Лиза лицом вниз упала в холодную жидкую грязь.

Земли не было. Ноги медленно, страшно медленно тащило вниз, руки без толку гребли топь, и Лиза, задыхаясь, извивалась в жидком месиве. А тропа была где-то совсем рядом: шаг, полшага от нее, но эти полшага уже невозможно было сделать.

— Помогите. На помощь. Помогите.

Жуткий одинокий крик долго звенел над равнодушным ржавым болотом. Взлетал к вершинам сосен, путался в молодой листве ольшаника, падал до хрипа и снова из последних сил взлетал к безоблачному майскому небу.

Лиза долго видела это синее прекрасное небо. Хрипя, выплевывала грязь и тянулась, тянулась к нему, тянулась и верила.

Коробочек

Увидел сейчас рекламу голосового переводчика на телефоне, где парень общается с людьми из разных стран, а телефон им всё тут же переводит. Вспомнил отрывок из книги моего детства. Илья Дворкин «Костёр в сосновом бору» 1989 год:

«— Давай, — нехотя говорит Лёшка, и на лице его появляется такое скорбное выражение: давай, чего уж там! Начнём.

— Читай здесь, — говорит Митька и тычет пальцем в строчку.

— Здесь? Это просто: ТХЕ ТАБЛЕ!

— Что, что-о-о?! — Митька изумлённо вытаращивается. — ТХЕ ТАБЛЕ?! А здесь что написано?

— Здесь? Погоди-ка… Здесь: ВЕРУ, ВЕРУ МУХ!

— Ну знаешь! — взрывается Митька. — Ты что это, смеёшься надо мной?! Веру, веру мух! Это надо же! Вэри, вэри мач! Очень, очень хорошо — по-английски. И не тхе табле, а зе тэйбл! Стол, значит. Как тебе, Лёшка, не стыдно? Ты же ничегошеньки не учил! Будет тебе наверняка пара.

— Подумаешь! Когда мы вырастем, никаких языков не надо будет знать.

— Почему это? — удивляется Митька.

— А потому! У каждого человека будет такой крохотный коробочек. Электронный. Ты мне говоришь хоть по-турецки, а я коробочек к уху, а он мне по-русски всё, что ты сказал. Я про это в одной книжке читал. Коробочек этот называется: электронный переводчик.»

АК-47 глазами Джереми Кларксона

Из книги I Know You Got Soul, («Машины, у которых есть душа») перевод Кирилла Базилье.

Зимой 1942 года немецкие войска пришли в Сталинград после громоподобной прогулки по западу России. Тогда они еще надеялись отметить рождество в Москве.

Но Сталин решил, что это уже слишком. Возможно, он руководствовался тактическими соображениями — если бы нацисты взяли город, им была бы открыта дорога к советским нефтяным месторождениям. Или, возможно, дело было в тщеславии генсека, ведь город носил его имя. Как бы то ни было, он твердо решил — дальше нацисты не пройдут, чего бы это ни стоило.

Как мы знаем, в конечном итоге титанические усилия русского народа привели к победе. Но давалась она ценой чудовищных потерь, и молодой сержант Михаил Тимофеевич Калашников прекрасно это понимал.

В то время он лежал в госпитале и оправлялся от ран, полученных во время одного из сражений еще до Сталинградской битвы. У него было много времени, чтобы поразмышлять о войне и судьбе своих товарищей. В итоге он пришел к выводу, что в городских условиях немцы имели значительное тактическое преимущество, потому что они были вооружены автоматами, в отличие от большинства советских солдат.

Назовите мне любой вооруженный конфликт после 1947 года, и, бьюсь об заклад, одна из сторон в нем воевала с АК в руках — милитаристы в Могадишо, вьетконговцы во Вьетнаме, Республиканская гвардия Ирака. Автомат, наполовину сделанный из дерева, стал занозой, которая уже 50 лет плотно сидит в боку у дяди Сэма.

Особенно интересно то, что АК-47 не имеет каких-то фантастических характеристик — магазин на 30 патронов калибра 7,62 мм, скорострельность 600 выстрелов в минуту, а это достаточно средние показатели. Прицельную дальность около километра также не назовешь сверхъестественной.

На самом деле у «калаша» есть даже конструктивные недоработки, например, масса в районе 4,5 кг. Вам может показаться, что это совсем немного, но попробуйте потаскать его целый день где-нибудь в джунглях. К недостаткам также можно отнести достаточно неудобный прицел. Но что еще хуже, так это переводчик-предохранитель. Чтобы переключиться с режима «предохранитель» на режим ОД (одиночный выстрел), вам придется минуть режим АВ (автоматический огонь). И в этот момент автомат выдает свои русские корни, а также вас, сидящего в засаде, потому что весь процесс сопровождается громким щелчком.

Вот как это происходит: вы стараетесь тихонько переключиться на одиночный, чтобы чистенько и аккуратненько выстрелить в противника. Но тут ваша потенциальная жертва слышит звук, издаваемый механизмом, и открывает по вам огонь. Естественно, вы отвечаете тем же, но тут понимаете, что автомат стреляет очередью и что вы промахнулись.

Так почему же тяжелый, несовершенный и ничем не примечательный автомат стал легендой? Ответ самый что ни на есть простой — простота. В конкурсе на звание самого примитивного механизма АК-47 поборолся бы за первое место разве что с мышеловкой.

Может быть, те экземпляры с посеребренными корпусами, которые висят на спинах солдат где-нибудь в Западной Африке, стоят чуть дороже, но незначительно. С учетом того, что этим солдатам от силы лет пять, они, скорее всего купили себе эти автоматы и доработали их на карманные деньги.

Вы только представьте. Представьте, как вы встречаете мерзкого прыщавого воришку, который пришел за вашим видеомагнитофоном, вооруженный картофелечистилкой, а тут вы с АК-47. Ну, привет!

Но все они по сути являются средствами доставки пуль. Вы нажимаете на спусковой крючок, и то, во что вы целились, перестает существовать или значительно изменяет свою форму. Они, как кастрюля — хороши в том, для чего они предназначены, но если вы хотите смачно выстрелить в лоб своему злейшему врагу, то куда сильнее возбудит варка яиц.

Так в чем же дело? Почему «калашников» стоит выше других? Почему у него есть душа, а у остальных, безусловно, нет?

Дизайн редко можно считать искусством, потому что он всегда нацелен на зарабатывание денег. Перед создателем АК такой задачи никогда не стояло. Сегодня (2005 г. — прим. пер.) Михаил Калашников живет только на пенсию отставного военного Советской армии, поэтому его знаменитое творение можно считать произведением искусства.

Именно поэтому у АК-47 есть душа.

Авианосец «Дуайт Эйзенхауэр» глазами Джереми Кларксона

Из книги I Know You Got Soul, («Машины, у которых есть душа») перевод Кирилла Базилье.

В первую очередь это корабль. Но также это атомная станция. Это аэропорт. Это орудие войны. Это целый город с магазинами, кинотеатрами, парикмахерскими, банками, больницами, телеканалом, ежедневной газетой и пятью тысячами жителей.

Конечно, я представлял себе, что меня доставят туда на F-14, но нет. Меня посадили на грузовой самолет с пропеллерами Cod, похожий на тостер, и на нем я полетел в самую середину Атлантики на свидание с авианосцем типа «Нимиц».

С воздуха корабль выглядит не особо грозно. В огромном сером океане под монотонным куполом неба кажется, что судно имеет размер карты для покера. Я знаю, что такое взлетно-посадочные полосы — я всю жизни «утюжил» их на очень быстрых машинах. Я знаю, какой должна быть полоса, и длина той, что я увидел на палубе «Эйзенхауэра», была явно недостаточной.

Вот как я представлял себе нашу посадку: мы касаемся полосы, не успеваем затормозить, падаем за борт, затем нас затягивает под киль, а три пятилопастных винта диаметром 6,5 метров на атомной тяге превращают меня и всех в самолете в отменный бефстроганов.

До этого я последний раз смотрел в глаза смерти во время грозы при полете над Кубой. Я летел на построенном еще в 50-е советском самолете, который перед отправкой на Остров Свободы стоял на вооружении ВВС Анголы. Машина с трудом хваталась за воздух даже в благоприятных погодных условиях, но когда начался тропический шторм, она стала в буквальном смысле переворачиваться вверх тормашками. Я еще подумал тогда: «Зато детишки смогут сказать, что папочка склеил ласты на советском военном самолете где-то в Карибском море». В некрологе это тоже смотрелось бы солидно.

Но страх перед посадкой на палубу «Эйзенхауэра» затмил мои воспоминания. «Да, папулю угробил авианосец». Классно звучит!

По мере того, как мы приближались к судну, оно становилось все больше и больше, но все равно места для посадки было катастрофически мало. Когда самолет зацепился за тормозной трос, казалось, что мы сбросили скорость с 200 км/ч до нуля за 0,0000000008 секунд.

Интересно, что селезенка, сердце, легкие и печень продолжают двигаться со скоростью 200 км/ч, пока не «врезаются» в грудную клетку, а потом «отскакивают» обратно. К счастью, вы всего этого не чувствуете, потому что увлечены поиском своих глазных яблок под креслом.

Мгновение спустя меня отстегнули и выпустили на палубу, где реактивные истребители изо всех сил пытались «сдуть» меня в морскую пучину. Говорят, что у техников верней палубы авианосца одна из самых опасных профессий в мире. Уж не знаю, что там с опасностью, но она точно самая шумная.

А еще самая высокоорганизованная. Вы, наверное, думаете, что все программы полетов обрабатывает компьютер? В действительности каждый самолет на панели отображается с помощью деревяшки, которую передвигает человек без высшего образования. Это была самая технологичная штука, которую я увидел за два дня пребывания на борту.

Меня проводили в мою каюту, которая больше напомнила мне конуру. Длина койки была на полметра меньше моего роста. Еще там были металлические стены, металлический потолок и металлический пол. Иллюминаторов не было, как и в других помещениях на авианосце. В течение нескольких месяцев ты сидишь внутри стальной коробки и гадаешь, что сейчас — день или ночь.

Даже по расписанию полетов это определить невозможно. В первую ночь я вообще глаз не сомкнул, частично потому что койка тоже оказалась железной, а частично из-за того, что меня, по всей видимости, поселили прямо под паровой катапультой, которая срабатывала чуть ли не каждые 20 минут.

А между запусками какой-нибудь напыщенный старшина делал сообщения критической важности по системе оповещения, например: «Автомат с пончиками на палубе B теперь полностью исправен. Мы благодарим отважный экипаж авианосца «Дуайт Эйзенхауэр», который бросил все усилия на ремонт этого незаменимого агрегата».

На следующий день выяснилось, что моя каюта находится вовсе не под паровой катапультой. Я узнал это, когда решил прогуляться до нее. Мой путь занят без малого тридцать минут. Потом еще полтора часа я добирался до пульта управления тормозным тросом.

Это потрясающе. Я-то думал, что это просто кусок резинки, но оказалось, что трос сделан из стали, а крепится он к гидроцилиндру. Перед посадкой самолета техник с палубы сообщает оператору, какой тип судна они принимают.

Например, при посадке большого тяжелого F-14 нужны настройки оборудования отличные от тех, которые используются в случае с легким транспортным Cod. Вроде бы все предельно ясно. За исключением двух вещей. Во-первых, помещение, где находится пульт управления — это самое шумное место на земле. Там затеряется шум двигателей «Шаттла» мощностью в миллион Ватт, не говоря уже голосе собеседника на другом конце провода. Во-вторых, человек, который занимается управлением системы — самый большой тупица, каких я когда-либо видел.

Если бы во время посадки на палубу я знал, что моя жизнь находится в руках человека, который ничего не слышит и неспособен связать и двух слов, я бы спрыгнул заранее.

Я задал ему несколько вопросов, и от напряжения у него лопнуло несколько прыщей. Тогда я отправился на поиски адмирала, что заняло у меня два часа. В какой-то момент мне показалось, что я на верном пути, потому что попал в коридор, выкрашенный в чуть более светлый оттенок серого, но на самом деле это мое восприятие окружающего мира стало ослабевать, как и желание жить.

Жизнь на мостике намного веселее. Там есть окна, их которых видно всю флотилию, обслуживающую авианосец. В ней есть танкер для заправки самолетов (у самого «Эйзенхауэра» запас хода составляет миллион миль). Так же имеется судно с продуктами, которое, как и все американское, просто огромно. Персонал авианосца потребляет 18 тысяч порций еды в день, а это означает, что за неделю моряки выпивают 19 тысяч литров молока и съедают 160 тысяч яиц.

И мы еще не говорим о том, что экипажи всех остальных судов и подводной лодки, которые охраняют Большого папочку и плавучий буфет, тоже хотят кушать. Всего во флотилии насчитывается четырнадцать кораблей.

Но сильнее всего поражает воображение размер судна. Конечно, морские танкеры могут быть длиннее, но с точки зрения общего объема «Нимиц» вне конкуренции. Его масса составляет 100 тысяч тон, а турбины на атомной тяге вырабатывают 280 тысяч лошадиных сил. Запаса энергии достаточно, чтобы оставаться на боевом дежурстве без перерыва в течении 15 лет. За это время обычный крейсер сожжет 1800 миллионов кубометров топлива.

А теперь перейдем к серьезной статистике, от которой волосы встают дыбом на самых неприличных местах. Высотой «Эйзенхауэр» с 24-этажный дом, на нем помещается 90 самолетов, а годовое обслуживание обходится американскому налогоплательщику в 300 миллионов фунтов. Но это сущие копейки по сравнению со стоимостью постройки — три МИЛЛИАРДА. К тому же хочу напомнить, что на вооружении в ВМФ США стоят 12 таких монстров.

Идея их создания очень проста. Они вдруг появляются у берегов противника, он бросает свою винтовку и открывает цветочный магазин. Уж не знаю, что произойдет, если в море выйдет самый современный авианосец «Рональд Рейган».

В любом случае «Эйзенхауэр» страшен. И дело не в том, что он может сделать из целого города братскую могилу, а в том, что там я пошел в гальюн и заблудился. Я много раз просил о помощи, когда искал мостик, но тут выяснилось, что тот парень за пультом тормозного троса — просто, мать его, гений, поэтому его и посадили на самое почетное место. Большинство остальных, по всей видимости, никогда и не слышали ни о каком адмирале и его мостике, и, естественно, понятия не имели где их искать.

Спустя два часа тревога закончилась, и меня нашли. С того момента мне приставили няньку. Я не помню его имени, но он был похож на Барни Рабла и был действительно самым тупым человеком на борту.

«Внимание!» — вдруг раздалось из динамиков. Я уже было заткнул уши — был уверен, что сейчас сообщат об очередном отремонтированном автомате с пончиками. Но нет, оказалось, что на палубу садится F-14 с горящим двигателем.

«Бегом, — сказал я Барни. Нам нужно подняться наверх, мои ребята должны это снять.»

Барни согласился, но его в этот момент больше беспокоила оплата моей каюты. Удивительно, но все посетители на авианосце должны платить за проживание 8 долларов в сутки. Я сунул «десятку» в его пухлую ручонку и пожалел об этом. Барни должен был отдать мне сдачу, которой у него не было. «Ладно, — проорал я. Вот тебе «полтинник», это за всех!» Я развернулся и побежал.

Но Барни колебался. Он достал карандаш и начал что-то считать. «Так, — пробормотал он. Восемь долларов за комнату, шесть комнат. Шестью восемь равно… Хм…» Довольно скоро у него закончились пальцы, и он начал искать альтернативные методы. Спустя десять минут Барни выяснил, что ответ 48.

«Ну, — сказал он с улыбкой. Мы не продвинулись ни на шаг! Я все еще должен тебе два доллара, и у меня их по-прежнему нет!» Он отказался забрать их себе, и в результате мы пропустили спектакль с посадкой «одномоторного» F-14. Спасибо, Барни! «Не за что!» — бодро ответил он.

А потом пришло время возвращаться домой. Мы снова уселись в наш самолет, который, к моему великому удивлению, покатился прямо к носу корабля. Нас собирались пристегнуть к паровой катапульте, которая запулит нас с края палубы, потом мы падаем за борт, и винты превращают нас в салат.

Барни со своей дебильной ухмылкой говорил, чтобы мы не волновались. Он также сообщил, что катапульта может отправить «Вольксваген Жук» на 27 километров. Так что у нас на маленьком Cod не должно было возникнуть проблем, тем более, судно встает по ветру перед каждым запуском. Нам рассказали обо всех деталях взлета. Почти обо всех.

Итак, авианосец развернулся по ветру. Наш пилот раскрутил двигатели до предела. Парни на палубе нелепо размахивали руками, прямо как в фильме «Топ ган». Сложно описать всю дикость запуска в тексте.

Сразу после старта раздался жуткий хруст, и я понял — что-то сломалось. Я был уверен, что как только под нами закончится палуба, мы рухнем вниз. Я уже подготовился к удару, но его так и не произошло.

Оказалось, что передняя стойка шасси крепится к катапульте стальной болванкой, которая при старте разламывается с характерным хрустом. Барни, храни его Господь, забыл об этом предупредить.

Два дня, которые я провел на борту, я без тени сомнения считаю самым шумным, неудобным и угнетающим моментом в моей жизни. Я был в шоке от интеллектуального уровня персонала и от условий, в которых они живут. На авианосце нет выпивки, женщин, курилки просто ужасны.

Источник