Ширвиндт доживаем как есть

Александр Ширвиндт: Будем материться тем, что осталось

Худрук Театра сатиры неоднократно бросал курить – пока не встретил врача, который сказал: «В нашем возрасте любые перемены опасны. Доживаем как есть». Впрочем, другим своим привычкам он тоже изменять не собирается: несмотря на бесчисленные запреты в нашей стране, напряженную политическую обстановку и нравы молодых артистов, не потерял чувства юмора. 19 июля Александру Ширвиндту исполняется 80 лет…

«Доколе это старье будет руководить театрами?!»

– Александр Анатольевич, вот и подкралось восьмидесятилетие. Как в этом возрасте живет человек, от которого все время ждут смешного?

– В полном недоумении: куда все несется? До шестидесяти возраст еще как-то тянулся, было ощущение, что обойдется. А потом как рвануло… И нужно за временем успевать, ведь никуда уже не деться от сложившегося имиджа. Приходишь в гости вялый, на подгибающихся коленках и слышишь: «Тихо, всё, он пришел. Бросьте вилки! Ну!» – хочешь не хочешь, а все вокруг ждут шуток…

– Цифра 80 для вас трагическая?

– Неприятная. Когда говоришь, то еще проскакивает. А когда нарисовано на бумаге, то хочется ее заклеить. Недавно я поймал себя на мысли, что стал смотреть на даты жизни известных людей. Читаешь титульный лист – автор умер в 38, 42, 46… Одолевает грусть. Но порой смотришь: писатель прожил 92 года. Гора с плеч. В этом плане у меня сейчас настольная книга – календарь Дома кино, который каждый месяц рассылается членам Союза кинематографистов. На первой странице – «Поздравляем юбиляров». Возле женских фамилий – прочерки, а у мужчин там пишется только круглая дата. Но начиная с 80 юбилейным считается каждый год – на всякий случай, потому что надежды мало. И вот этот календарик – мое утешение. Иногда попадаются фамилии совсем незнакомые – какой-то бутафор, второй режиссер, второй оператор, потом – бэмс! – Хуциев. И снова четвертый пиротехник, пятый ассистент… 84, 93, 99, 100… Ихтиозавры надежды.

– Кстати, возраст художественных руководителей театров сегодня тоже приближается к Ватикану…

– Это не столько конклав, сколько колумбарий. Я помню, как мы, 23-летние, с пеной у рта кричали на молодежной секции Дома актера: «Доколе это старье будет руководить театрами?!» И все такое. Сейчас я вспоминаю, с каким ужасом взирал на это Николай Павлович Акимов. Прошло сто лет. Теперь я сижу в качестве такого же старика и сам читаю в глазах у молодых: «Доколе?»

По идее нас надо сбрасывать со скалы. Сбрасывали же в древние времена стариков: пожил – уступи место другому… Но скал под рукой нет, а сбросить с крыльца – сломать шейку бедра, это лишняя головная боль для молодых и никакой радости. Говорят, мол, пожилые люди всё помнят, всё знают, прошли довольно сложную, разнообразную жизнь, у них колоссальный опыт. Так оно и есть. Были дипломатические ходы, были яркие поступки типа сжигания партбилета, но не было глобального вранья в их биографии. Поэтому в пасьянсе современной жизни такие вот крупицы стариков нужны… Они хоть как-то сдерживают моду – погоню за сиюсекундными радостями.

Александр Ширвиндт с женой /

Мобильный перезвон заглушает всё

– Что вы имеете в виду?

– Смотрю на своих учеников – живут в постоянной беготне. Главное – попасть в рейтинг, не упустить роль, даже если предложили сниматься в рекламе прокладок и перхоти. В любви не признаются, только говорят: «Созвонимся». И этот мобильный перезвон заглушает всё вокруг. Сегодня под стать времени Ромео и Джульетту в первоначальном варианте мало где встретишь. Обязательно нужно, чтобы Джульетта разделась, а Ромео признался, что он гей.

– С Ромео вы погорячились: принят же закон о запрете гей-пропаганды, равно как и о запрете мата на сцене, курения и антипатриотических высказываний. Вы вообще как к этим запретам относитесь?

– Запреты подогревают желания. Материться запретили, пить надо осторожно, курить нельзя. Я практически глухонемой, курящий под подушкой. А под подушкой трубку курить трудно. То есть обрезали все последние старческие перья.

На сцене мат можно отменить, но как ты запретишь его в среде автомобилистов или, скажем, военных? А что делать с наследием Пушкина, Белинского, Баркова, Алешковского, Есенина, Венички Ерофеева? Куда все это деть? Законодатели ответа на этот вопрос так и не дали. Правда, насколько я понял, пока отменили только четыре понятия, а все остальное вроде бы можно. Будем материться тем, что осталось.

Так же и с курением. Я столько раз бросал курить, но ни к чему хорошему это не привело. Возвращался обратно к этому пороку, пока сын, которого я очень слушаюсь и боюсь, не сказал: «Всё, хватит». А потом меня навели на замечательного академика, предупредив, что он никого не принимает, но меня откуда-то знает и готов побеседовать. Я собрал полное собрание сочинений анализов мочи и поехал куда-то в конец шоссе Энтузиастов. Особняк, тишина, ходят милые кривоногие дамы в пластмассовых халатах. Ковры, огромный кабинет. По стенам благодарственные грамоты от Наполеона, от Петра I, от Навуходоносора… И сидит академик в золотых очках. «Сколько вам лет?» – говорит. Да вот, говорю, четыреста будет. «Мы, значит, ровесники, я младше вас на год». Когда он увидел мою папку анализов, взмахнул руками: «Умоляю, уберите». Мне это уже понравилось. Заглядывать в досье не стал. «А что у вас?» Я говорю: «Во-первых, коленки болят утром». – «А у меня, наоборот, вечером. Что еще?» – «Одышка». – «Ну это нормально». – «Я стал быстро уставать». – «Правильно. Я тоже. В нашем возрасте так и должно быть».

И я успокоился. Раз уж академик медицины чувствует себя так же, как и я, то о чем тогда говорить? На прощание я сказал, что бросил курить. Он посмотрел на меня через золотые очки: «Дорогой мой, зачем? В нашем возрасте ничего нельзя менять и ничего нельзя бросать. Доживаем как есть». Я поцеловал его в грамоты и ушел. Гений! А если бы он стал читать мою мочу…

Александр Ширвиндт / Russian Look

Только идиоты могли запретить на Украине русский

– А главное он вам сказал? Что нельзя быть мнительным и волноваться…

– Да, ведь жизнь с годами заставляет тебя по инерции тревожиться обо всем на свете: запрет курения или события на Украине вызывают одинаковую тревогу. Надо дифференцировать уровень катастроф.

– А все-таки – события на Украине лично для вас катастрофа?

– Разумеется. У меня мама родилась в Одессе, значит, я каким-то образом одессит. Да к тому же сколько всего связано с Украиной! И гастроли, и дружба, и съемки…

С Крымом, на мой взгляд, совершенно раздутая история. Сейчас кричат: «Мы вернули наш Крым, который Хрущев подарил Украине!» А что значит «подарил»? Это все равно что сидим мы за столом семьей, и я говорю: «Вот эта яблонька теперь твоя». Вот и считай, кто прав, кто виноват. Концов не найдешь, ведь семья одна и яблоня как была, так и осталась.

Я физиологически никогда не ощущал Украину заграницей. Какими надо быть идиотами, чтобы запретить там русский язык. Почему тогда их президент говорит по-русски во время инаугурации? Кто стреляет в мирное население? Я совершенно не могу в это вникнуть. И уже много лет пытаюсь понять, что происходит у них на ментальном уровне. Например, в начале девяностых я приехал во Львов, когда они только стали другим государством. А до этого во Львове я был тысячу раз. И вдруг меня поразило, что абсолютно никто не понимает по-русски. Я просто обалдел. Откуда это взялось?

Читайте также:  Чай во множественном числе как будет

– Но если взглянуть на нашу историю, то страна постоянно переживает какие-то потрясения. Какую эпоху вы вспоминаете с наибольшей теплотой?

– Ужас в том, что не эпоха вспоминается, а состояние тела. Когда все умиляются школьными, студенческими годами, тусовками молодых артистов, то я их понимаю: нам просто было по 25–30 лет. И было хорошо – больше воздуха и свободы. Тогда не возникало такой бесконечной необходимости все время мелькать – не дай бог, кто-нибудь обгонит слева. Работали в театре, потом собирались, шутили, делали смешные вечера, играли в карты, в преферанс или в покер, выезжали куда-то. Сейчас все бегут. Например, на полчаса в Турцию, чтобы там тебя сняли в новом купальнике. Это не жизнь. Хотя, на мой взгляд, умиляться своей молодости тоже опасно…

Александр Ширвиндт и Эльдар Рязанов / Russian Look

Во времена СССР нами прикрывались

– Известна история, когда Райкин сказал вам на банкете, что пар надо выпускать не на капустниках, а в работе. Между тем жизнь показала, что вы с равным успехом работали и в театре, и на эстраде. С годами вам райкинскую фразу доводилось вспоминать?

– Вспоминал, вспоминаю и преподаю нынешним студентам. Потому что это действительно великая фраза. Мы по тем временам в Доме работников искусств в Ленинграде бог знает что себе позволяли. В зале сидела ленинградская элита – Акимов, Товстоногов, Вивьен, Райкин… А мы, молодая шпана, перед ними играли. Потом был банкет, и Аркадий Исаакович сказал: «Шурочка, вы замечательно все это делаете, но… не надо. Я тоже так могу, на этом уровне, на эти темы. Но зачем?» И действительно, у Райкина ведь не было ни одного «капустного», «тусовочного» номера. Он свято берег профессию.

– Но ведь и про вас нельзя сказать, что вы ее расшатывали…

– Ну всё же мы существовали в других рамках. Для нас капустник был как некое переступание через табу. Например, когда строился подземный переход у Театра эстрады и эта история у всех была на устах, мы шутили, что сейчас строится переход из социализма в коммунизм.

Еще более язвительные шутки были в Доме актера в новогоднюю ночь. И когда люди, уставшие от мерзостей жизни, приходили к нам, они не верили своим ушам. Это был островок свободы, где языком сатиры можно было говорить обо всем. Когда в Советский Союз приезжал, например, турецкий писатель Хикмет и говорил: «Вот вы тут в застенках живете, у вас нет свободы слова», ему отвечали: «Да вы посмотрите, что у нас в Доме актера творится». И приводили туда. Так что нами прикрывались.

По нынешним временам тогдашняя злободневность – ну типичная акварельная картинка.

У нас всегда был все-таки поджатый хвост. Степень поджатости зависела от таланта, смелости и желания шутить. Когда пришли свобода и вседозволенность, смелость превратилась в абсолютный понос. Ценз кончился – и понеслось. Например, мне очень нравились «Уральские пельмени». Ребята замечательно начинали. Но вот уже несколько лет они существуют в телевизоре в таком конвейерообразном формате, что просто диву даешься: самим-то не надоело? Я часто говорю своим любимым Ване Урганту, Максику Галкину: «Ограничивайтесь! Выбирайте темы, не заполняйте все пространство, иначе легко собой перенасытить».

Аркадий Райкин / Russian Look

– Григорий Горин вспоминал в своих иронических мемуарах, как на заре своей театральной юности вы играли крестьянина и произносили одну-единственную реплику: «Пошто, мужики, по степу мыкаемся?»

– Да, это было в Ленкоме в спектакле «Хлеб и розы» Салынского. Еще у него была пьеса «Ложь для узкого круга», и в капустнике мы говорили, что у нас всего один выдающийся драматург – Салынский, который пишет ложь только для узкого круга.

– Я не зря вспомнил ту фразу. Сейчас у вас всё есть: театр и десятки учеников, сонмище интервью в течение года и любимые спектакли, десятки картин и замечательная династия. Казалось бы, тут и менять нечего. Но все же вам доводилось спрашивать себя: «Пошто, мужики, по степу мыкаемся?»?

– А что такое сейчас счастье для вас?

– Ужас в том, что сегодня счастье для меня – это суммарное ощущение сиюсекундного относительного благополучия. Коленка не болит – победа! Знаешь, где находятся внуки в данную секунду – ура! На сцену идти не надо – счастье! Скоро на рыбалку, уже есть путевка на Валдай. И когда вот это соединяется вместе, думаешь: хорошо. Если вдруг оказывается, что не знаешь, где внуки, то дико заболевает коленка, путевку летишь сдавать и начинается беготня в поисках счастья.

/звонок подруге

«Как отмечать юбилей собираетесь?»

Наталья Белоусова, супруга Александра Ширвиндта:

– Каждый год, вот уже пятнадцать лет подряд, мы отдыхаем на Валдае. И сейчас, когда в театре завершился сезон, мы снова сюда приехали. Здесь те же комары, что в Подмосковье, но зато рыбалка и природа отличаются. В этом романтическом месте мы и отметим юбилей – будут самые близкие, приедут родственники, друзья и коллеги. Как говорится, тесный круг родных лиц. Только не будет никаких ресторанов, салютов и дискотек – жизнь настолько стремительна, что не хочется заглушать ее залпами. Будем общаться друг с другом.

Источник

Александр Ширвиндт: диагноз — cтарость средней тяжести

К старости вообще половые и национальные признаки как-то рассасываются…

1 1 1577118777201

Я глубоко пьющий и активно матерящийся русский интеллигент с еврейским паспортом и полунемецкими корнями. Матерюсь профессионально и обаятельно, пью профессионально и этнически точно, с женщинами умозрительно возбужден, с коллегами вяло соревновательно тщеславен. Но умиротворения нет… Времени, отпущенного на жизнь, оказалось мало.

Смерти я не боюсь… Боюсь выглядеть старым. Боюсь умирания постепенного, когда придется хвататься за что-то и за кого-то… Я красивый старик, боящийся стать беспомощным.

В общем, диагноз – «старость средней тяжести».

В нашем возрасте (от 75-ти и выше) ничего нельзя менять и ничего нельзя бросать.

Я столько раз бросал курить, но ни к чему хорошему это не привело. Возвращался обратно к этому пороку, пока сын, которого я очень слушаюсь и боюсь, не сказал: «Всё, хватит».

А потом меня навели на замечательного академика, предупредив, что он никого не принимает, но меня откуда-то знает и готов побеседовать.

Я собрал полное собрание сочинений анализов мочи и поехал куда-то в конец шоссе Энтузиастов.

Особняк, тишина, ходят милые кривоногие дамы в пластмассовых халатах. Ковры, огромный кабинет. По стенам благодарственные грамоты от Наполеона, от Петра I, от Навуходоносора… И сидит академик в золотых очках.

– Сколько вам лет? – говорит.

– Да вот, – говорю, – четыреста будет.

– Мы, значит, ровесники, я младше вас на год.

Когда он увидел мою папку анализов, взмахнул руками: «Умоляю, уберите».

Мне это уже понравилось. Заглядывать в досье не стал. «А что у вас?» Я говорю:

– Во-первых, коленки болят утром.

– А у меня, наоборот, вечером. Что еще?

– Я стал быстро уставать.

– Правильно. Я тоже. В нашем возрасте так и должно быть.

Читайте также:  Как постирать белое нижнее белье чтобы было белоснежным

И я успокоился. Раз уж академик медицины чувствует себя так же, как и я, то о чем тогда говорить?

На прощание я сказал, что бросил курить.

Он посмотрел на меня через золотые очки:

– Дорогой мой, зачем? В нашем возрасте ничего нельзя менять и ничего нельзя бросать. Доживаем как есть..

Я поцеловал его в грамоты и ушел. Гений!

Понравилась статья? Поделитесь с друзьями на Facebook:

Источник

LiveInternetLiveInternet

Цитатник

Сожмите один из пальцев на руке на несколько минут, и увидите результат Оказывается, пальцы ру.

Оригинальный переход от одного цвета к другому! Переход состоит из 4 рядов. Понадобится 2.

Свитер с «ленивым жаккардом». Часть 1-3 Вязание от Светы Заец Свитер с «ленивым жаккардом». Ча.

Музыка

Ссылки

Метки

Рубрики

Поиск по дневнику

Подписка по e-mail

Статистика

Александр Ширвиндт у врача

Ой, ну как же здорово написано! Так и стареть нестрашно 🙂

1456393433 130919 1775 candrey fedechko 2

«В нашем возрасте (от 75-ти и выше) ничего нельзя менять и ничего нельзя

Я столько раз бросал курить, но ни к чему хорошему это не привело. Возвращался

обратно к этому пороку, пока сын, которого я очень слушаюсь и боюсь, не сказал:

А потом меня навели на замечательного академика, предупредив, что он никого

не принимает, но меня откуда-то знает и готов побеседовать.

Я собрал полное собрание сочинений анализов мочи и поехал куда-то в конец

Особняк, тишина, ходят милые кривоногие дамы в пластмассовых халатах.

Ковры, огромный кабинет. По стенам благодарственные грамоты от Наполеона,

от Петра I, от Навуходоносора… И сидит академик в золотых очках.

«Сколько вам лет?» – говорит.

Да вот, говорю, четыреста будет.

«Мы, значит, ровесники, я младше вас на год».

Когда он увидел мою папку анализов, взмахнул руками:

«Умоляю, уберите». Мне это уже понравилось. Заглядывать в досье не стал.

«А что у вас?» Я говорю: «Во-первых, коленки болят утром».

– «А у меня, наоборот, вечером. Что еще?»

– «Я стал быстро уставать».

В нашем возрасте так и должно быть».

И я успокоился. Раз уж академик медицины чувствует себя так же, как и я, то о

чем тогда говорить?

На прощание я сказал, что бросил курить.

Он посмотрел на меня через золотые очки:

В нашем возрасте ничего нельзя менять и ничего нельзя бросать. Доживаем как есть»

Я поцеловал его в грамоты и ушел.

«Гений! А если бы он стал читать мою мочу…»

Источник

Александр Ширвиндт: В нашем возрасте ничего нельзя менять и ничего нельзя бросать

content %D0%B0%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80 %D1%88%D0%B8%D1%80%D0%B2%D0%B8%D0%BD%D0%B4%D1%821

Дефицитная жизнь давала импульс энергии. В духовной, интеллектуальной сфере — то же самое: дефицит свободы, дефицит острого слова, дефицит открытого смеха. Было счастье обретения. А сейчас бери — не хочу. И куда девать эту энергию желания?

Мудрые цитаты от Александра Ширвиндта

Раньше мы неслись к коммунизму, теперь к обогащению. И то, и другое — призраки.

Старость — это не когда забываешь, а когда забываешь, где записал, чтобы не забыть.

Мне элементарно неинтересно коллективное мышление. Мне больше нравится жить своим умом.

Если без позы, для меня порядочность — чтобы не было стыдно перед самим собой в районе трех часов ночи.

Сатира — это уже не мое, она подразумевает злость. Мне ближе самоирония — это спасение от всего, что вокруг.
Сатира должна единственно что — настораживать. Если адресат сатиры не полный кретин, он насторожится, почуяв стрелы.

Я ору только на тех, кого люблю: чем громче крик — тем сильнее чувство. С людьми, мне безразличными, я тих и интеллигентен.

Сегодня полностью девальвированы вечные понятия: если «авторитет» — то только криминальный, если «лидер» — то лишь политический.

Сейчас такая рейтинговая конкуренция, что полчаса не шутишь — могут забыть. Гонка за круглосуточностью приводит к бессмысленности.

Кругом бутики пооткрывали, мюзиклы ставим. Во всем на российскую действительность нанизана западная вторичность. И чем дороже, тем вторичнее.

content %D0%B0%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80 %D1%88%D0%B8%D1%80%D0%B2%D0%B8%D0%BD%D0%B4%D1%824

Мне иногда говорят: «Знаете, о Вас такую гадость написали!» Зачем мне это читать? Во-первых, половина написанного — вранье. Во-вторых, все написано неграмотно.

По мнению Оппенгеймера, счастливыми на Земле могут быть только женщины, дети, животные и сумасшедшие. Значит, наш мужской удел — делать перечисленных счастливыми.

Очень страшно, когда твою жизнь будут переписывать. Умрешь, и перетряхнут все твои койки, письма. Так потихонечку индивидуальность превращается в версии исследователей.

Что касается женщин, то наступает страшное возрастное время, когда с ними приходится дружить. Так как навыков нет, то работа эта трудная. Поневоле тянет на бесперспективное кокетство.

С возрастом мы всё время преодолеваем разного рода пороки, и, когда, наконец, всё преодолено, образуется огромное количество времени, которое нечем занять. Тут и выручает рыбалка.

Я всегда стеснялся и сейчас стесняюсь разных политических программ. Столько их насмотрелся, что, когда с пеной у рта отстаивают даже самые светлые идеи, мне становится скучно, я подозреваю за этим очередную глупость.

Смеяться нельзя только над идиотизмом: когда человек поглощен какой-то идиотической идеей — его не сдвинешь. Он может лишь злиться, отбиваться. В шутке же, в иронии все-таки есть надежда, что предмет иронии это услышит.

Я очень надеюсь на кризис. Мне кажется, он ближе нашему менталитету, чем достаток. Когда настроили плечо в плечо эти особнячки, наставили у подъездов «хаммеров» — Россия потеряла лицо. А сейчас надо потихонечку возвращаться к частику в томате и сырку «Дружба». Ведь это было не так давно. И вкусно.

Артисты драмы, лишь бы засветиться, ломают ноги на фигурном катании, дискредитируя этот великий вид спорта. Те, кто физически не может встать на коньки, надевают боксерские перчатки и бьют друг другу морды, забывая, что морды их кормят. А те, кто вообще ничего не умеет и всего боится, шинкуют вялый салат по всем телеканалам под пристальным вниманием дилетантов от кулинарии. Дилетантизм шагает по планете.

content %D0%B0%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80 %D1%88%D0%B8%D1%80%D0%B2%D0%B8%D0%BD%D0%B4%D1%822

Александр Ширвиндт о возрасте

«В нашем возрасте (от 75-ти и выше) ничего нельзя менять и ничего нельзя бросать.

Я столько раз бросал курить, но ни к чему хорошему это не привело. Возвращался обратно к этому пороку, пока сын, которого я очень слушаюсь и боюсь, не сказал: «Всё, хватит».

А потом меня навели на замечательного академика, предупредив, что он никого не принимает, но меня откуда-то знает и готов побеседовать.

Я собрал полное собрание сочинений анализов мочи и поехал куда-то в конец шоссе Энтузиастов.

Особняк, тишина, ходят милые кривоногие дамы в пластмассовых халатах. Ковры, огромный кабинет. По стенам благодарственные грамоты от Наполеона, от Петра I, от Навуходоносора… И сидит академик в золотых очках.

– Сколько вам лет? – говорит.
– Да вот, – говорю, – четыреста будет.
– Мы, значит, ровесники, я младше вас на год.

Когда он увидел мою папку анализов, взмахнул руками: «Умоляю, уберите». Мне это уже понравилось. Заглядывать в досье не стал. «А что у вас?» Я говорю:

– Во-первых, коленки болят утром.
– А у меня, наоборот, вечером. Что еще?
– Одышка.
– Ну это нормально.
– Я стал быстро уставать.
– Правильно. Я тоже. В нашем возрасте так и должно быть.

И я успокоился. Раз уж академик медицины чувствует себя так же, как и я, то о чем тогда говорить? На прощание я сказал, что бросил курить.

Он посмотрел на меня через золотые очки:

– Дорогой мой, зачем? В нашем возрасте ничего нельзя менять и ничего нельзя бросать. Доживаем как есть.

Я поцеловал его в грамоты и ушел.

Читайте также:  Как по чувашски будет осина

Гений! А если бы он стал читать мою мочу…» опубликовано econet.ru.

Автор Александр Ширвиндт

Понравилась статья? Напишите свое мнение в комментариях.
Подпишитесь на наш ФБ:

Источник

Александр Ширвиндт: «Будем материться теми словами, которые остались»

6625386 4229583

ХУДРУК ТЕАТРА САТИРЫ — О ВЕЧНЫХ ДЛЯ РОССИИ ВЕЩАХ: КРИЗИСАХ, ЗАПРЕТАХ, ПАТРИОТИЗМЕ.

автор Виктор Борзенко

О запретах

— Честно говоря, суть этого закона (о запрете мата) я не очень понимаю. Сказал как-то одному артисту: в незнакомых, ханжеских компаниях держи ухо востро. Сначала проверь степень отторжения слушателя через невинное слово «сука». Если проскочило, то идешь уже дальше.

Я в театре работаю уже триста лет. Видел на сцене все, что только можно. Так вот, не припомню случая, чтобы в каком-либо спектакле звучал мат ради «матерения».

Запреты подобного рода начинать надо, мне кажется, со среды чиновников, полицейских, коммунальщиков — оттуда, где мат процветает. А будет мат в театре или не будет — разницы никакой. Полицейские к нам не ходят.

К счастью, в отношении мата запретили только четыре слова. Остальные пока еще можно использовать. Значит, будем материться теми словами, которые остались.

То же самое и с курением. Я столько раз бросал курить, но ни к чему хорошему это не привело. Возвращался обратно к этому пороку, пока сын, которого я очень слушаюсь и боюсь, не сказал: «Все, хватит». А потом меня навели на замечательного академика, предупредив, что он никого не принимает, но меня откуда-то знает и готов побеседовать. Я собрал полное собрание сочинений анализов мочи и поехал куда-то в конец шоссе Энтузиастов. Особняк, тишина, ходят милые кривоногие дамы в пластмассовых халатах. Ковры, огромный кабинет.

По стенам благодарственные грамоты от Наполеона, от Петра I, от Навуходоносора… И сидит академик в золотых очках. «Сколько вам лет?» — говорит. Да вот, говорю, четыреста будет. «Мы, значит, ровесники, я младше вас на год». Когда он увидел мою папку анализов, взмахнул руками: «Умоляю, уберите». Мне это уже понравилось. Заглядывать в досье не стал.

«А что у вас?» Я говорю: «Во-первых, коленки болят утром». — «А у меня, наоборот, вечером. Что еще?» — «Одышка». — «Ну, это нормально». — «Я стал быстро уставать». — «Правильно. Я тоже. В нашем возрасте так и должно быть».

И я успокоился. Раз уж академик медицины чувствует себя так же, как и я, то о чем тогда говорить. На прощание я сказал, что бросил курить. Он посмотрел на меня через золотые очки: «Дорогой мой, зачем? В нашем возрасте ничего нельзя менять и ничего нельзя бросать. Доживаем, как есть». Я поцеловал его в грамоты и ушел. Гений! А если бы он стал читать мою мочу…

О кризисах

Времена наступили не самые сладкие, что тут скрывать. При этом сверху идет четкая установка: не сеять панику, не волновать людей понапрасну. Тебе заплатили зарплату в полтора раза меньше, а ты ходи радостный, словно проявил сознательность и накупил гособлигаций. Подобное уже было в нашей истории.

У меня на даче до сих пор хранятся тонны этой валютной макулатуры. Как вещественное доказательство того, что вместе с трудовым народом я внес вклад в строительство социализма. Коммунизм, правда, построить не успел. Страна рухнула. И похоронила под обломками обязательства, которые брала перед гражданами.

Я очень надеюсь на кризис. Мне кажется, он ближе нашему менталитету, чем достаток. Когда настроили плечо в плечо особнячков, наставили у подъездов «хаммеров» — Россия потеряла лицо. А сейчас надо потихонечку возвращаться к частику в томате и сырку «Дружба»… Ведь это было не так давно. И вкусно.

А вообще наш народ непобедим. Видел в новостях во время наводнения на Дальнем Востоке: затопленная деревня, вода по крыши, а в амбразуре чердака сидит милая старуха с козой. Подплывает лодка с крепкими ребятами в оранжевых жилетах. Старуха спускает на веревке ведро в лодку, ей кладут туда бюллетень, она поднимает ведро, голосует с козой за местную поселковую администрацию и опускает ведро. А эти ребята просто герои. Какой-то парень нырял-нырял в 10-градусный разлитый Амур, навынимал каких-то старух и детей, кошек и собак. Потом отряхнулся и пошел сушиться — еле поймали. Он совершенно не предполагал, что его поблагодарят и повезут на ТВ.

О патриотизме

Патриотизм — это не березка, опята и памятник Тимирязеву. Патриотизм — это, в общем-то, эмбриональная штука. Человек с рождения пуповиной связан с землей, нацией, родителями, со школой, с кинотеатром и зоопарком, в которые он ходил. Все это, как бы ты ни метался, все равно в тебе сидит. А сейчас с рождения существует нигилизм. Вечно молодая, безгранично русская Надежда Бабкина с искусственной косой, навсегда приколотой к тоже искусственному кокошнику, олицетворяет бутафорскую мечту о национальной идее. Национальную идею судорожно ищут. Боятся быть темными и старомодными. Похерив марксизм-ленинизм, заблудившись между развитым социализмом и социализмом с человеческим лицом, примеряем то китайскую, то шведскую, то американскую модель на свои нечерноземные плечи. Родину нельзя примерять — надо носить, какая есть.

О возрасте

Когда говоришь «80 лет» (сейчас Александру Анатольевичу 84 года), то еще проскакивает. А когда нарисовано на бумаге, то хочется эти цифры заклеить.

Я поймал себя на мысли, что стал смотреть на даты жизни известных людей. Читаешь титульный лист — автор умер в 38, 42, 46…

Одолевает грусть. Но порой смотришь: писатель прожил 92 года. Гора с плеч. В этом плане у меня сейчас настольная книга — календарь Дома кино, который каждый месяц рассылается членам Союза кинематографистов. На первой странице — «Поздравляем юбиляров». Возле женских фамилий — прочерки, а у мужчин там пишется только круглая дата. Но начиная с 80, юбилейным считается каждый год — на всякий случай, потому что надежды мало. И вот этот календарик — мое утешение. Иногда попадаются фамилии совсем незнакомые — какой-то бутафор, второй режиссер, второй оператор, потом — бэмс! — Хуциев. И снова четвертый пиротехник, пятый ассистент… 84, 93, 99, 100… Ихтиозавры надежды. Этот счетчик побежал со страшной скоростью после шестидесяти лет. Юбилей одного совпадает с сороковинами другого. Ускорение невероятное. Когда молодой, думаешь, что как-то проскочишь… Но жизнь берет свое.

Когда мы простились с Олечкой Аросевой, для нашего театра эта потеря была колоссальная. Она была очень стойкая дама и уже в последние годы, когда не могла ходить на каблуках, до сцены доходила босая и в кулисах обувалась. Но как бы тяжело ей ни было, она и не думала отказываться от ролей — все отдавала театру, в котором прошли ее лучшие годы. Не знаю, готова ли к такому служению сцене нынешняя молодежь…

Уже будучи тяжело больной Аросева продолжала репетировать. Никогда не опаздывала. И все знали, что ровно за два часа до спектакля водитель привезет ее к нашему крыльцу, откроет дверь, и она, опираясь на него, поднимется по ступенькам в театр. Кстати, однажды был забавный случай. К ним в такой момент подскочил какой-то мужик: «Ой, надо же, я вас узнал. Я все ваши фильмы смотрел. А что вы тут делаете?» — спрашивает он у артистки. «Да вот, спектакль сегодня играю», — отвечает она. Поклонник с ужасом: «То есть вы до сих пор работаете!» Аросева, не меняя интонации, говорит: «А что мне еще остается — театр требует». Мужик поднимает глаза, читает вывеску: «Театр сатиры» и говорит: «Вот суки! Мучают старушку…» И действительно, «мучили».

Источник

Adblock
detector