Ты мне памятен будешь как самая нежная нота в пробужденьи

Ты мне памятен будешь как самая нежная нота в пробужденьи

Не любила, но плакала. Нет, не любила,
но все же
Лишь тебе указала в тени обожаемый лик.
Было все в нашем сне на любовь не похоже:
Ни причин, ни улик.

Только нам этот образ кивнул из вечернего
зала,
Только мы – ты и я – принесли ему жалобный
стих.
Обожания нить нас сильнее связала,
Чем влюбленность – других.

Но порыв миновал, и приблизился ласково
кто-то,
Кто молиться не мог, но любил. Осуждать
не спеши!
Ты мне памятен будешь, как самая нежная
нота
В пробужденье души.

В этой грустной душе ты бродил, как
в незапертом доме…
(В нашем доме, весною…) Забывшей меня
не зови!
Все минуты свои я тобою наполнила, кроме
Самой грустной – любви.

«Безнадежно-взрослый Вы? О, нет!…»

Безнадежно-взрослый Вы? О, нет!
Вы дитя и Вам нужны игрушки,
Потому я и боюсь ловушки,
Потому и сдержан мой привет.
Безнадежно-взрослый Вы? О, нет!

Вы дитя, а дети так жестоки:
С бедной куклы рвут, шутя, парик,
Вечно лгут и дразнят каждый миг,
В детях рай, но в детях все пороки, –
Потому надменны эти строки.

Кто из них доволен дележом?
Кто из них не плачет после елки?
Их слова неумолимо-колки,
В них огонь, зажженный мятежом.
Кто из них доволен дележом?

Есть, о да, иные дети – тайны,
Темный мир глядит из темных глаз.
Но они отшельники меж нас,
Их шаги по улицам случайны.
Вы – дитя. Но все ли дети – тайны?!

Москва, 27 ноября 1910

Связь через сны

Все лишь на миг, что людьми создается,
Блекнет восторг новизны,
Но неизменной, как грусть, остается
Связь через сны.

Успокоенье… Забыть бы… Уснуть бы…
Сладость опущенных век…
Сны открывают грядущего судьбы,
Вяжут навек.

Все мне, что бы ни думал украдкой,
Ясно, как чистый кристалл.
Нас неразрывной и вечной загадкой
Сон сочетал.

Я не молю: «О, Господь, уничтожи
Муку грядущего дня!»
Нет, я молю: «О пошли ему, Боже,
Сон про меня!»

Пусть я при встрече с тобою бледнею, –
Как эти встречи грустны!
Тайна одна. Мы бессильны пред нею:
Связь через сны.

У кроватки

– «Там, где шиповник рос аленький,
Гномы нашли колпачки»…
Мама у маленькой Валеньки
Тихо сняла башмачки.

– «Солнце глядело сквозь веточки,
К розе летела пчела»…
Мама у маленькой деточки
Тихо чулочки сняла.

«Змей не прождал ни минуточки,
Свистнул, – и в горы скорей!»
Мама у сонной малюточки
Шёлк расчесала кудрей.

– «Кошку завидевши, курочки
Стали с индюшками в круг»…
Мама у сонной дочурочки
Вынула куклу из рук.

– «Вечером к девочке маленькой
Раз прилетел ангелок»…
Мама над дремлющей Валенькой
Кукле вязала чулок.

Чародею

Рот как кровь, а глаза зелены,
И улыбка измученно-злая…
О, не скроешь, теперь поняла я:
Ты возлюбленный бледной Луны.

Над тобою и днем не слабели
В дальнем детстве сказанья ночей,
Оттого ты с рожденья – ничей,
Оттого ты любил – с колыбели.

О, как многих любил ты, поэт:
Темнооких, светло-белокурых,
И надменных, и нежных, и хмурых,
В них вселяя свой собственный бред.

Но забвение, ах, на груди ли?
Есть ли чары в земных голосах?
Исчезая, как дым в небесах,
Уходили они, уходили.

Вечный гость на чужом берегу,
Ты замучен серебряным рогом…
О, я знаю о многом, о многом,
Но откуда – сказать не могу.

Оттого тебе искры бокала
И дурман наслаждений бледны:
Ты возлюбленный Девы-Луны,
Ты из тех, что Луна приласкала.

Так будет

Словно тихий ребенок, обласканный тьмой,
С бесконечным томленьем в блуждающем
взоре,
Ты застыл у окна. В коридоре
Чей-то шаг торопливый – не мой!

Дверь открылась… Морозного ветра струя…
Запах свежести, счастья… Забыты тревоги…
Миг молчанья, и вот на пороге
Кто-то слабо смеется – не я!

Тень трамваев, как прежде, бежит по стене,
Шум оркестра внизу осторожней и глуше…
– «Пусть сольются без слов наши души!»
Ты взволнованно шепчешь – не мне!

– «Сколько книг. Мне казалось…
Не надо огня:
Так уютней… Забыла сейчас все слова я…»
Видят беглые тени трамвая
На диване с тобой – не меня!

Кошки

Они приходят к нам, когда
У нас в глазах не видно боли.
Но боль пришла – их нету боле:
В кошачьем сердце нет стыда!

Читайте также:  Пестрый прилагательное а как будет существительное

Смешно, не правда ли, поэт,
Их обучать домашней роли.
Они бегут от рабской доли:
В кошачьем сердце рабства нет!

Как ни мани, как ни зови,
Как ни балуй в уютной холе,
Единый миг – они на воле:
В кошачьем сердце нет любви!

Памятью сердца

Памятью сердца – венком незабудок
Я окружила твой милый портрет.
Днем утоляет и лечит рассудок,
Вечером – нет.

Бродят шаги в опечаленной зале,
Бродят и ждут, не идут ли в ответ.
«Все заживает», – мне люди сказали…
Вечером – нет.

Не в нашей власти

Эти речи в бреду не обманны, не лживы
(Разве может солгать, – ошибается бред!),
Но проходят недели, – мы живы,
Забывая обет.

В этот миг расставанья мучительно-скорый
Нам казалось: на солнце навек пелена,
Нам казалось: подвинутся горы,
И погаснет луна.

В этот горестный миг – на печаль или радость –
Мы и душу и сердце, мы все отдаем,
Прозревая великую сладость
В отрешенье своем.

К утешителю-сну простираются руки,
Мы томительно спим от зари до зари…
Но за дверью знакомые звуки:
«Мы пришли, отвори!»

В этот миг, улыбаясь раздвинутым стенам,
Мы кидаемся в жизнь, облегченно дыша.
Наше сердце смеется над пленом,
И смеется душа!

Последняя встреча

О, я помню прощальные речи,
Их шептавшие помню уста.
«Только чистым даруются встречи.
Мы увидимся, будь же чиста».

Я учителю молча внимала.
Был он нежность и ласковость весь.
Он о «там» говорил, но как мало
Это «там» заменяло мне «здесь»!

Тишина посылается роком, –
Тем и вечны слова, что тихи.
Говорил он о самом глубоком,
Баратынского вспомнил стихи;

Говорил о игре отражений,
О лучах закатившихся звезд…
Я не помню его выражений,
Но улыбку я помню и жест.

Ни следа от былого недуга,
Не мучительно бремя креста.
Только чистые узрят друг друга, –
Мой любимый, я буду чиста!

Путь креста

Сколько светлых возможностей ты погубил,
не желая.
Было больше их в сердце, чем в небе
сияющих звезд.
Лучезарного дня после стольких мучений
ждала я.
Получила лишь крест.

Что горело во мне? Назови это чувство
любовью,
Если хочешь, иль сном, только правды
от сердца не скрой:
Я сумела бы, друг, подойти к твоему изголовью
Осторожной сестрой.

Я кумиров твоих не коснулась бы дерзко
и

Источник

«Кроме любви» М. Цветаева

Не любила, но плакала. Нет, не любила, но все же
Лишь тебе указала в тени обожаемый лик.
Было все в нашем сне на любовь не похоже:
Ни причин, ни улик.

Только нам этот образ кивнул из вечернего зала,
Только мы – ты и я – принесли ему жалобный стих.
Обожания нить нас сильнее связала,
Чем влюбленность – других.

Но порыв миновал, и приблизился ласково кто-то,
Кто молиться не мог, но любил. Осуждать не спеши
Ты мне памятен будешь, как самая нежная нота
В пробужденьи души.

В этой грустной душе ты бродил, как в незапертом доме…
(В нашем доме, весною…) Забывшей меня не зови!
Все минуты свои я тобою наполнила, кроме
Самой грустной – любви.

Сборник «Вечерний альбом», раздел «Любовь».

Анализ стихотворения Цветаевой «Кроме любви»

Цветаева дебютировала способом, не характерным для поэтов начала двадцатого века. Первый сборник «Вечерний альбом», посвященный трагически скончавшейся от туберкулеза художнице Марии Башкирцевой, она издала тиражом в полтысячи экземпляров на собственные деньги. При этом ранее стихотворения ее не печатались в журналах. Марина Ивановна сама отослала книгу Волошину, Брюсову, в московское издательство символистов «Мусагет», надеясь получить отклик. Мэтры отказывать молоденькой девушке в критических отзывах не стали. Цветаеву обидели практически все замечания, касавшиеся «Вечернего альбома», кроме того, что написал Максимилиан Александрович. По его мнению, сборник следует читать «подряд, как дневник, и тогда каждая строчка будет понятна и уместна».

«Вечерний альбом» включает в себя три раздела: «Детство», «Любовь» и «Только тени». Они символизируют этапы взросления лирической героини. Вторая часть – это ранняя юность, сменившая детские годы. В нее вошло стихотворения «Кроме любви». В критической статье, посвященной дебютному сборнику Цветаевой, прозаик и поэтесса Шагинян назвала это произведение прелестным и задушевным. Конечно, в нем нет присущего значительной части интимной лирики Марины Ивановны надрыва, нет страданий, рвущих сердце и душу. Зато есть юношеская неопытность, неискушенность, свежесть чувств.

В стихотворении воплотился образ Трехпрудного дома в Москве. В нем Цветаева жила в детстве, до отъезда за границу и последующего пребывания в Ялте, Тарусе. Вернулась туда поэтесса после смерти матери, произошедшей в 1906 году. При разговоре о «Вечернем альбоме» необходимо держать в голове два важных факта. Первый – сборник создавался после кончины мамы. Второе – он писался во время проживания поэтессы в Трехпрудном доме. Соответственно, в нем представлен взгляд на отчий кров изнутри. В стихотворении «Кроме любви» упомянут «наш дом». Употребленным местоимением Марина Ивановна бросает вызов. Дело в том, что наследниками недвижимости были старшие дети Ивана Владимировича Цветаева – Валерия и Андрей. Тем не менее, поэтесса заявляет на него права, ведь в доме этом живут воспоминания о ее детстве, о рано скончавшейся матери.

Читайте также:  Как по английски будет дядя произношение

«Вечерний альбом» – проба пера, поиск собственного неповторимого стиля и языка. Сама Марина Ивановна утверждала, что сборник появился на свет взамен признания в любви человеку, которому иным способом открыть свои чувства она не могла.

Источник

Ты мне памятен будешь как самая нежная нота в пробужденьи

DNGYg4OFF0y8C7 QyLB8byirWNzSoZ55xvjJ4dBgExHYUQ9 aOG6eY 3ifzfVhO yCyOMg

BkMJTQytK7sFo 8F4X5 ucSq i4EuZ7pRGp15JhoMcTJTv Fgv2d2vnCicf03vOWfj6ZspZb

Не любила, но плакала. Нет, не любила,
но все же
Лишь тебе указала в тени обожаемый лик.
Было все в нашем сне на любовь не похоже:
Ни причин, ни улик.

Но порыв миновал, и приблизился ласково
кто-то,
Кто молиться не мог, но любил. Осуждать
не спеши!
Ты мне памятен будешь, как самая
нежная нота
В пробужденьи души.

В этой грустной душе ты бродил, как в
незапертом доме.

RHyB1l4 4ffojXkpu5Xu0i7vqgF4yW57syB5N2hWlo7gNMxkPKsNmsiNgxgSyAODM5dBJ hkHWsFyFMT upNcsWB

Люблю ли вас?
Задумалась.
Глаза большие сделались.

На час дала,
Назад взяла.
(Уже перо летит в потемках!)

Вербное воскресенье
22 марта 1920

JEbWtPxiWcYWliH15Jp6It6wvhmACrWY

JEbWtPxiWcYWliH15Jp6It6wvhmACrWY

На Ваш вопрос (#5) Ольге Алексеевой: да, дневник 1917-го года

JEbWtPxiWcYWliH15Jp6It6wvhmACrWY

Ещё из дневника 1917-го:

Зачем змей, когда Ева?

35lAm0IQwbQIxDAXFr66qNLFEQ u a5gs8Jbvi lRTb7ivEwYMuqT90 0 a FY40K

bt5AiQ8kj7x DSQIiZAwfxXMLy49DlOFYmcjAUke0UHKpX8vNoaKhJP ETL4yLYiMhUQaCVgXLbXuQrG2 zEgiHq

Смывает лучшие румяна —
Любовь. Попробуйте на вкус,
Как слезы — солоны. Боюсь,
Я завтра утром — мертвой встану.

T3FVA2 UVqztD6Rv6mjxMG3QgIoIVvE

Скажете, не про любовь?! Давайте поспорим.

j6nO7T4RmcqtyBUOawPuz70tcXdNOWGU62CXPHQeWoxv OPeoo1TAsjIkv 1kHAFvCBc0E8

RHyB1l4 4ffojXkpu5Xu0i7vqgF4yW57syB5N2hWlo7gNMxkPKsNmsiNgxgSyAODM5dBJ hkHWsFyFMT upNcsWB

Конец июля 1920
_______________

и эта отдельная от всего стихотворения строчка в конце.

Источник

Ты мне памятен будешь как самая нежная нота в пробужденьи

camera 50

Вы, идущие мимо меня
К не моим и сомнительным чарам, —
Если б знали вы, сколько огня,
Сколько жизни, растраченной даром,

О, летящие в ночь поезда,
Уносящие сон на вокзале.
Впрочем, знаю я, что и тогда
Не узнали бы вы — если б знали —

Почему мои речи резки
В вечном дыме моей папиросы,—
Сколько темной и грозной тоски
В голове моей светловолосой.

Марина Цветаева. Собрание сочинений в 7 т.
Москва: Эллис Лак, 1994.

camera 50

Кем полосынька твоя
Нынче выжнется?
Чернокосынька моя!
Чернокнижница!

Дни полночные твои,
Век твой таборный.
Все работнички твои
Разом забраны.

Где сподручники твои,
Те сподвижнички?
Белорученька моя,
Чернокнижница!

Не загладить тех могил
Слезой, славою.
Один заживо ходил —
Как удавленный.

Другой к стеночке пошел
Искать прибыли.
(И гордец же был-сокол!)
Разом выбыли.

Высоко твои братья!
Не докличешься!
Яснооконька моя,
Чернокнижница!

А из тучи-то (хвала —
Диво дивное!)
Соколиная стрела,
Голубиная.

Знать, в два перышка тебе
Пишут тамотка,
Знать, уж в скорости тебе
Выйдет грамотка:

— Будет крылышки трепать
О булыжники!
Чернокрылонька моя!
Чернокнижница!

Марина Цветаева. Собрание сочинений в 7 т.
Москва: Эллис Лак, 1994.

GMht7qpBulXXhh898fmSYssmmvP7BTZBpSM1HboCb15mfab2D vsw49nqno58P3aIhGULJX3TQQVckuksirkdUMz

Под лаской плюшевого пледа
Вчерашний вызываю сон.
Что это было? — Чья победа? —
Кто побежден?

Всё передумываю снова,
Всем перемучиваюсь вновь.
В том, для чего не знаю слова,
Была ль любовь?

Кто был охотник? — Кто — добыча?
Всё дьявольски-наоборот!
Что понял, длительно мурлыча,
Сибирский кот?

В том поединке своеволий
Кто, в чьей руке был только мяч?
Чье сердце — Ваше ли, мое ли
Летело вскачь?

И все-таки — что ж это было?
Чего так хочется и жаль?
Так и не знаю: победила ль?
Побеждена ль?

GMht7qpBulXXhh898fmSYssmmvP7BTZBpSM1HboCb15mfab2D vsw49nqno58P3aIhGULJX3TQQVckuksirkdUMz

Проста моя осанка,
Нищ мой домашний кров.
Ведь я островитянка
С далеких островов!

Живу — никто не нужен!
Взошел — ночей не сплю.
Согреть чужому ужин —
Жилье свое спалю!

Взглянул — так и знакомый,
Взошел — так и живи!
Просты наши законы:
Написаны в крови.

Луну заманим с неба
В ладонь,— коли мила!
Ну, а ушел — как не был,
И я — как не была.

Гляжу на след ножовый:
Успеет ли зажить
До первого чужого,
Который скажет: «Пить».

deactivated 50

gIMlhyA2 TlMrRLREdwYhA1QKH2EiPlr6Ex dp nHLXlKj jVqjm5rogS8dyyS 40JMGUX8

Вчера еще в глаза глядел

Я глупая, а ты умен,
Живой, а я остолбенелая.
О, вопль женщин всех времен:
«Мой милый, что тебе я сделала?!»

Увозят милых корабли,
Уводит их дорога белая.
И стон стоит вдоль всей земли:
«Мой милый, что тебе я сделала?»

Источник

Ты мне памятен будешь как самая нежная нота в пробужденьи

uRdFLh8q3mVxpjYA9NJdIKm gLoY1vCSNbAqLuw4I1rHS6zW3te850b52zl 05hpYt6uD7aqbLHYn6INHs5AS43I

Юлия Залужная запись закреплена

Я знаю: в этой битве пасть
Не мне, прелестный трус!
Но, милый юноша, за власть
Я в мире не борюсь.

Не слепнуть на моём огне,
Моих не чуять сил.
Какого демона во мне
Ты в вечность упустил!

Но помните, что будет суд,
Разящий как стрела,
Когда над головой блеснут
Два пламенных крыла.

Читайте также:  Устье как по английски будет

Виолончелью, скрипом
Дверей и звоном рюмок,
И лязгом шпор, и криком
Вечерних поездов,

Следующей
Святая ль ты, иль нет тебя грешнее,
Вступаешь в жизнь, иль путь твой позади, —
О, лишь люби, люби его нежнее!
Как мальчика, баюкай на груди,
Не забывай, что ласки сон нужнее,
И вдруг от сна объятьем не буди.

Будь вечно с ним: пусть верности научат
Тебя печаль его и нежный взор.
Будь вечно с ним: его сомненья мучат,
Коснись его движением сестер.
Но, если сны безгрешностью наскучат,
Сумей зажечь чудовищный костер!

Ни с кем кивком не обменяйся смело,
В себе тоску о прошлом усыпи.
Будь той ему, кем быть я не посмела:
Его мечты боязнью не сгуби!
Будь той ему, кем быть я не сумела:
Люби без мер и до конца люби!

Кроме любви
Не любила, но плакала. Нет, не любила, но все же
Лишь тебе указала в тени обожаемый лик.
Было все в нашем сне на любовь не похоже:
Ни причин, ни улик.

Только нам этот образ кивнул из вечернего зала,
Только мы — ты и я — принесли ему жалобный стих.
Обожания нить нас сильнее связала,
Чем влюбленность — других.

Но порыв миновал, и приблизился ласково кто-то,
Кто молиться не мог, но любил. Осуждать не спеши!
Ты мне памятен будешь, как самая нежная нота
В пробужденьи души.

В этой грустной душе ты бродил, как в незапертом доме.
(В нашем доме, весною. ) Забывшей меня не зови!
Все минуты свои я тобою наполнила, кроме
Самой грустной — любви.

Всходили и гасли звезды
(Откуда такая нежность?),
Всходили и гасли очи
У самых моих очей.

Еще не такие песни
Я слушала ночью темной
(Откуда такая нежность?)
На самой груди певца.

Хочу у зеркала, где муть
Хочу у зеркала, где муть
И сон туманящий,
Я выпытать — куда Вам путь
И где пристанище.

Я вижу: мачта корабля,
И Вы — на палубе.
Вы — в дыме поезда. Поля
В вечерней жалобе —

Вечерние поля в росе,
Над ними — вороны.
— Благословляю Вас на все
Четыре стороны!

ПЛЕННИЦА
Она покоится на вышитых подушках,
Слегка взволнована мигающим лучом.
О чем загрезила? Задумалась о чем?
О новых платьях ли? О новых ли игрушках?

Шалунья-пленница томилась целый день
В покоях сумрачных тюрьмы Эскуриала.
От гнета пышного, от строгого хорала
Уводит в рай ее ночная тень.

Не лгали в книгах бледные виньеты:
Приоткрывается тяжелый балдахин,
И слышен смех звенящий мандолин,
И о любви вздыхают кастаньеты.

Склонив колено, ждет кудрявый паж
Ее, наследницы, чарующей улыбки.
Аллеи сумрачны, в бассейнах плещут рыбки
И ждет серебряный, тяжелый экипаж.

Но. грезы всё! Настанет миг расплаты;
От злой слезы ресницы дрогнет шелк,
И уж с утра про королевский долг
Начнут твердить суровые аббаты.

Я с вызовом ношу его кольцо!
Я с вызовом ношу его кольцо!
— Да, в Вечности — жена, не на бумаге.
Его чрезмерно узкое лицо
Подобно шпаге.

Безмолвен рот его, углами вниз,
Мучительно-великолепны брови.
В его лице трагически слились
Две древних крови.

В его лице я рыцарству верна,
— Всем вам, кто жил и умирал без страху!
Такие — в роковые времена
Слагают стансы — и идут на плаху.

Точно поле во мне разъяли
Для любой грозы.
Я любовь узнаю по дали
Всех и вся вблизи.

Точно нору во мне прорыли
До основ, где смоль.
Я любовь узнаю по жиле,
Всего тела вдоль

Cтонущей. Сквозняком как гривой
Овеваясь, гунн:
Я любовь узнаю по срыву
Самых верных струн

Горловых,- горловых ущелий
Ржавь, живая соль.
Я любовь узнаю по щели,
Нет! по трели
Всего тела вдоль!

Мечтать о замке золотом, Качать, кружить, трясти Сначала куклу, а потом Не куклу, а почти.

В моей руке не быть мечу, Не зазвенеть струне. Я только девочка,- молчу. Ах, если бы и мне

Взглянув на звезды знать, что там И мне звезда зажглась И улыбаться всем глазам, Не опуская глаз!

Повторю в канун разлуки.
Повторю в канун разлуки,
Под конец любви,
Что любила эти руки
Властные твои.

Всю тебя с твоей треклятой
Страстью — видит Бог!
Требующую расплаты
За случайный вздох.

И еще скажу устало,
— Слушать не спеши! —
Что твоя душа мне встала
Поперек души.

И еще тебе скажу я:
— Все равно—канун!
Этот рот до поцелуя
Твоего был юн.

Взгляд—до взгляда — смел и светел,
Сердце — лет пяти.
Счастлив, кто тебя не встретил
На своем пути.

Когда-нибудь, прелестное созданье,
Я стану для тебя воспоминаньем,

Забудешь ты мой профиль горбоносый,
И лоб в апофеозе папиросы,

Серебряных перстней, чердак-каюту,
Моих бумаг божественную смуту.

Источник

Adblock
detector