Улыбка у него была не такая как у других людей сливающаяся с неулыбкой о ком

Улыбка у него была не такая как у других людей сливающаяся с неулыбкой о ком

© Ранчин А.М., предисловие, примечания, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

С 1856 по 1863 г. Толстой писал роман о декабристах (были написаны три первые главы). Роман строился на противопоставлении людей старого времени, «14 декабря», с их энергией и молодостью души, нынешнему апатичному поколению. (Такого рода антитеза ранее встречалась в «Двух гусарах».) Главный герой романа, вернувшийся из сибирской ссылки Пьер Лабазов, и его жена Наташа напоминают будущих героев «Войны и мира» – Пьера Безухова и Наташу Ростову.

На протяжении семи лет работы над романом замысел Толстого претерпевал серьезные изменения. Было отброшено первоначальное заглавие «Три поры», отражающее намерение изобразить такие эпохи, как период войн с Наполеоном, время декабристского движения и 1856 г., год возвращения сосланных декабристов из Сибири. Центром произведения становились события 1812 г. Отказался автор и от более позднего заглавия «Все хорошо, что хорошо кончается», рождающего ненужные ему ассоциации с традиционным семейным романом со счастливой развязкой и с историческими романами в духе В. Скотта, завершавшимися свадьбой героя и героини. В рукописи произведения конца 1867 г. наконец появляется всем известное название «Война и мир» – но слово «міp» здесь написано через «i», «мір» (в печатном же тексте было написание «мир»). В отличие от слова «мир», означающего отсутствие войны, «мір» значило «вселенная, род людской, общество»[2]. В заглавии романа это слово многозначно, сохраняя смыслы, присущие и «миру», и «міру».

Кутузов, лукавый царедворец, каким его первоначально хотел изобразить Толстой, превратился в величественного и простого «старого человека», стал символом эпохи 1812 г. Эта перемена совершилась, по признанию автора, под влиянием общения с крестьянскими детьми в Яснополянской школе: для детей фельдмаршал был «свой», любимый «дедушка». Очень непохож в планах и ранних редакциях романа «молодой человек» – офицер, будущий князь Андрей Болконский. Первоначально Толстой предполагал описать его гибель в Аустерлицком сражении, затем отказался от этого намерения. Также очень переменились по мере работы автора над романом Анна Павловна Шерер и княгиня Друбецкая (вначале изображенные с симпатией), Наташа Ростова (в образе которой еще не было чарующей и пленительной поэтичности), Пьер Безухов (первоначально не бывший любимым героем Толстого)[3].

Работа над романом была проделана грандиозная. Изменения вносились даже в последний момент, в корректуру. В ответ на сетования издателя П. И. Бартенева автор признавался: «Не марать так, как я мараю, я не могу, и твердо знаю, что маранье это идет в великую пользу… То именно, что вам нравится, было бы много хуже, ежели бы не было раз 5 перемарано».

Две основные линии “Войны и мира” – история двух друзей – Пьера Безухова и Андрея Болконского. Две эти линии соединяет образ юной графини Наташи Ростовой – невесты князя Андрея, позднее, спустя время после его смерти, – жены Пьера[4]. Черта любимых героев Толстого – способность к движению и к духовному росту. И Пьер, и князь Андрей освобождаются от ложных идей благодаря общению с простыми русскими людьми. Для князя Андрея это капитан Тушин и подчиненные ему солдаты-артиллеристы, с которыми Андрей познакомился в сражении с Наполеоном при Шенграбене. Пьеру высшую ценность простоты открывают солдаты, которых он видит на Бородинском поле. Солдат Платон Каратаев помогает понять Пьеру, что смысл жизни – в ней самой, в ее простых и естественных радостях, в интуитивном доверии к жизни, в смиренном приятии выпадающих ему бед.

Естественность в романе Толстого противопоставлена ложной, поверхностной жизни. Проста и естественна Наташа Ростова – юная “графинечка”, самозабвенно исполняющая русский народный танец. Просты, чужды актерства и фальши русские солдаты, совершающие подвиги по-будничному, без единой мысли о славе. Прост русский полководец Кутузов, олицетворяющий, как и Платон Каратаев, полноту обретенного смысла жизни. К этой простоте, к освобождению от мелких и эгоистических чувств движутся и Андрей, и Пьер. Андрей, смертельно раненный при Бородине, обретает бесконечную любовь ко всем людям, а затем, накануне кончины, – полную отрешенность от всех земных забот и волнений, высшую умиротворенность. Открытая им истина любви к Богу неотмирна, и, зная ее, герой может только умереть. Эта истина беспечальная, рождающая спокойно-равнодушное отношение к людям, к земным привязанностям, к оставляемой временной жизни[5].

Пьер находит покой и счастье в тихой семейной жизни с Наташей. Но его искания не окончились: разочаровавшийся в одном «кружке», в масонстве, герой Толстого теперь погружается в деятельность тайного общества. Не очевидно, что этот выбор безусловно истинен. Но важно само движение Пьера к правде. В 1857 г. Толстой занес в дневник запись: «Истина в движеньи – только». Судьба Пьера – воплощение этой мысли.

Любимым персонажам Толстого противопоставлен великий позер Наполеон, увлеченно играющий роль “великого человека”. Его напоминают многочисленные “наполеоны” и “наполеончики” – русский император Александр I, сановник Сперанский, фрейлина Анна Шерер, семейство Курагиных, разыгрывающие любовь карьерист Борис Друбецкой и расчетливая Жюли Карагина и многие другие. Эти персонажи наделены преувеличенным представлением о собственном значении, они внутренне пусты и бесчувственны. Они испытывают жажду славу, чисто плотскую страсть, заботятся о карьере, любят красиво и много говорить. И они не знают любви к ближнему, не чувствуют высшего смысла жизни.

Роман Толстого моралистичен, и автор вершит над героями свой строгий и неотменяемый суд: утратой власти наказан Наполеон; смертью детей – Элен и Анатоля – князь Василий Курагин и его супруга. Семейство Курагиных вымарывается, истребляется со страниц книги бытия, в то время как Николаю и Марье Ростовым, Пьеру и Наташе Безуховым создатель романа дарует долгую жизнь, счастливое отцовство и материнство.

Начало будущего романа, озаглавленное «1805 год», было напечатано в журнале М.Н. Каткова «Русский вестник» (1865. № 1, 2; 1866. № 2, 3, 4, 5). Это будущий первый том. В первом издании 1867–1869 гг. текст «Войны и мира» был разделен на 6 томов, в 1868–1869 гг. было напечатано второе отдельное издание, в текст романа автор внес некоторые стилистические изменения. В 1873 г. в третьем издании «Войны и мира» текст был разделен на четыре тома, а историко-философские главы вынесены в отдельное приложение, названное «Статьи о кампании 1812 года»; было удалено большинство французских реплик из речей персонажей. В издании 1886 г. эти главы были вновь внесены в основной текст книги, а французская речь восстановлена. (Издание осуществлялось, однако, практически без участия автора, после духовного перелома начала 1880-х гг. утерявшего прежний интерес к своему творчеству; текст готовила С.А. Толстая, ее консультировал критик Н. Н. Страхов.) Большинство текстологов – исследователей творчества Толстого признают каноническим текст изданий 1868–1869 и 1886 гг., но с учетом стилистической правки в издании 1873 г. Именно так напечатан роман в Полном собрании сочинений в 90 т. (т. 9-12, два тиража: 1930–1933; 1937–1940) и (с существенными исправлениями) в Собрании сочинений в 20 т. (т. 4–7, 1961–1963). Этот текст воспроизведен в издании: Толстой Л. Н. Собрание сочинений: В 22 т. М., 1979–1981. Т. 4–7.

Однако это решение признается не всеми текстологами. Известный исследователь творчества Л.Н. Толстого Н.К. Гудзий полагал, что каноническим должно считать текст издания 1873 г. – последнего отражающего авторскую волю.

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1995. Т. 2. И-О. С. 330–331.

Источник

Улыбка у него была не такая как у других людей сливающаяся с неулыбкой о ком

– Eh bien, mon prince. Gênes et Lucques ne sont plus que des apanages, des поместья, de la famille Buonaparte. Non, je vous préviens que si vous ne me dites pas que nous avons la guerre, si vous vous permettez encore de pallier toutes les infamies, toutes les atrocités de cet Antichrist (ma parole, j’y crois) – je ne vous connais plus, vous n’êtes plus mon ami, vous n’êtes plus мой верный раб, comme vous dites.[1] Ну, здравствуйте, здравствуйте. Je vois que je vous fais peur,[2] садитесь и рассказывайте.

Так говорила в июле 1805 года известная Анна Павловна Шерер, фрейлина и приближенная императрицы Марии Феодоровны, встречая важного и чиновного князя Василия, первого приехавшего на ее вечер. Анна Павловна кашляла несколько дней, у нее был грипп, как она говорила (грипп был тогда новое слово, употреблявшееся только редкими). В записочках, разосланных утром с красным лакеем, было написано без различия во всех:

«Si vous n’avez rien de mieux а faire, Monsieur le comte (или mon prince), et si la perspective de passer la soirée chez une pauvre malade ne vous effraye pas trop, je serai charmée de vous voir chez moi entre 7 et 10 heures. Annette Scherer»[3]

– Dieu, quelle virulente sortie![4] – отвечал, нисколько не смутясь такою встречей, вошедший князь, в придворном, шитом мундире, в чулках, башмаках и звездах, с светлым выражением плоского лица.

Он говорил на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши деды, и с теми тихими, покровительственными интонациями, которые свойственны состаревшемуся в свете и при дворе значительному человеку. Он подошел к Анне Павловне, поцеловал ее руку, подставив ей свою надушенную и сияющую лысину, и покойно уселся на диване.

– Avant tout dites-moi, comment vous allez, chèe amie?[5] Успокойте меня, – сказал он, не изменяя голоса и тоном, в котором из-за приличия и участия просвечивало равнодушие и даже насмешка.

– Как можно быть здоровой… когда нравственно страдаешь? Разве можно, имея чувство, оставаться спокойною в наше время? – сказала Анна Павловна. – Вы весь вечер у меня, надеюсь?

– А праздник английского посланника? Нынче середа. Мне надо показаться там, – сказал князь. – Дочь заедет за мной и повезет меня.

– Я думала, что нынешний праздник отменен. Je vous avoue que toutes ces fêtes et tons ces feux d’artifice commencent а devenir insipides.[6]

– Ежели бы знали, что вы этого хотите, праздник бы отменили, – сказал князь, по привычке, как заведенные часы, говоря вещи, которым он и не хотел, чтобы верили.

– Ne me tourmentez pas. Eh bien, qu’a-t-on décidé par rapport а la dépêche de Novosilzoff? Vous savez tout.[7]

– Как вам сказать? – сказал князь холодным, скучающим тоном. – Qu’a-t-on décidé? On a décidé que Buonaparte a brûlé ses vaisseaux, et je crois que nous sommes en train de brûler les nôtres.[8]

Князь Василий говорил всегда лениво, как актер говорит роль старой пиесы. Анна Павловна Шерер, напротив, несмотря на свои сорок лет, была преисполнена оживления и порывов.

Быть энтузиасткой сделалось ее общественным положением, и иногда, когда ей даже того не хотелось, она, чтобы не обмануть ожиданий людей, знавших ее, делалась энтузиасткой. Сдержанная улыбка, игравшая постоянно на лице Анны Павловны, хотя и не шла к ее отжившим чертам, выражала, как у избалованных детей, постоянное сознание своего милого недостатка, от которого она не хочет, не может и не находит нужным исправляться.

В середине разговора про политические действия Анна Павловна разгорячилась.

– Ах, не говорите мне про Австрию! Я ничего не понимаю, может быть, но Австрия никогда не хотела и не хочет войны. Она предает нас. Россия одна должна быть спасительницей Европы. Наш благодетель знает свое высокое призвание и будет верен ему. Вот одно, во что я верю. Нашему доброму и чудному государю предстоит величайшая роль в мире, и он так добродетелен и хорош, что Бог не оставит его, и он исполнит свое призвание задавить гидру революции, которая теперь еще ужаснее в лице этого убийцы и злодея. Мы одни должны искупить кровь праведника. На кого нам надеяться, я вас спрашиваю. Англия с своим коммерческим духом не поймет и не может понять всю высоту души императора Александра. Она отказалась очистить Мальту. Она хочет видеть, ищет заднюю мысль наших действий. Что они сказали Новосильцеву? Ничего. Они не поняли, они не могут понять самоотвержения нашего императора, который ничего не хочет для себя и все хочет для блага мира. И что они обещали? Ничего. И что обещали, и того не будет! Пруссия уже объявила, что Бонапарте непобедим и что вся Европа ничего не может против него… И я не верю ни в одном слове ни Гарденбергу, ни Гаугвицу. Cette fameuse neutralité prussienne, ce n’est qu’un pièe.[9] Я верю в одного Бога и в высокую судьбу нашего милого императора. Он спасет Европу. – Она вдруг остановилась с улыбкой насмешки над своею горячностью.

– Я думаю, – сказал князь, улыбаясь, – что, ежели бы вас послали вместо нашего милого Винценгероде, вы бы взяли приступом согласие прусского короля. Вы так красноречивы. Вы дадите мне чаю?

– Сейчас. A propos, – прибавила она, опять успокоиваясь, – нынче у меня два очень интересные человека, le vicomte de Mortemart, il est allié aux Montmorency par les Rohans,[10] одна из лучших фамилий Франции. Это один из хороших эмигрантов, из настоящих. И потом l’abbé Morio;[11] вы знаете этот глубокий ум? Он был принят государем. Вы знаете?

– А? Я очень рад буду, – сказал князь. – Скажите, – прибавил он, как будто только что вспомнив что-то и особенно-небрежно, тогда как то, о чем он спрашивал, было главной целью его посещения, – правда, что I’impératrice-merè[12] желает назначения барона Функе первым секретарем в Вену? C’est un pauvre sire, ce baron, а ее qu’il paraît.[13] – Князь Василий желал определить сына на это место, которое через императрицу Марию Феодоровну старались доставить барону.

Анна Павловна почти закрыла глаза в знак того, что ни она, ни кто другой не могут судить про то, что угодно или нравится императрице.

– Monsieur le baron de Funke a été recommandé а l’impératrice-mèe par sa soeur,[14] – только сказала она грустным, сухим тоном. В то время как Анна Павловна назвала императрицу, лицо ее вдруг представило глубокое и искреннее выражение преданности и уважения, соединенное с грустью, что с ней бывало каждый раз, когда она в разговоре упоминала о своей высокой покровительнице. Она сказала, что ее величество изволила оказать барону Функе beaucoup d’estime,[15] и опять взгляд ее подернулся грустью.

Князь равнодушно замолк. Анна Павловна, с свойственною ей придворною и женскою ловкостью и быстротою такта, захотела и щелкануть князя за то, что он дерзнул так отозваться о лице, рекомендованном императрице, и в то же время утешить его.

– Mais а propos de votre famille, – сказала она, – знаете ли, что ваша дочь, с тех пор как выезжает, fait les délices de tout le monde. On la trouve belle comme le jour.[16]

Ну, князь, Генуя и Лукка – поместья фамилии Бонапарте. Нет, я вам вперед говорю, если вы мне не скажете, что у нас война, если вы еще позволите себе защищать все гадости, все ужасы этого Антихриста (право, я верю, что он Антихрист), – я вас больше не знаю, вы уж не друг мой, вы уж не мой верный раб, как вы говорите (франц.). (В дальнейшем переводы с французского не оговариваются. Здесь и далее все переводы, кроме специально оговоренных, принадлежат Л. Н. Толстому. – Ред.)

Источник

Том первый

Часть первая

Итак, первый урок-беседа.

Первая часть романа. Две стихии: одна — воплощенная в Ростовых, Пьере и Андрее, другая — светский салон. Это — экспозиция.

— Почему Анна Павловна испугалась, увидев входящего Пьера? — В нем было нечто «не свойственное месту».— А что именно? — «Этот страх мог относиться только к тому умному и вместе. естественному взгляду, отличавшему его от всех в этой гостиной».— «Естественность» и «ум» не свойственны месту. Что же свойственно месту? — Лживость. Притворство. Гости совершают обряд приветствования никому неинтересной и ненужной тетушки, напоминающей нам «княжеское отродье» из «Отцов и детей».— Кого изображает Анна Павловна? — Энтузиастку. «Быть энтузиасткой сделалось ее общественным положением, и иногда, когда ей даже того не хотелось, она, чтобы не обмануть ожиданий людей, знавших ее, делалась энтузиасткой».— Чем же воодушевлена эта «энтузиастка» в вечер нашего знакомства с ней и ее салоном?— В сущности, она из «куска говядины» хочет сделать утонченное блюдо. Анна Павловна — «хороший метрдотель»: она сервирует гостям виконта, потом аббата.— С кем еще сравнивает Толстой Анну Павловну? — С хозяйкой прядильной мастерской. Мысль, чувство, искренность,— где-то в другом мире. Мы еще не знаем его, этот другой мир. Но представитель его, Пьер, здесь, и он пугает «хозяйку прядильной мастерской», которой важно только одно — чтобы веретена «равномерно и не умолкая шумели».

Читайте также:  Как по английски будет самовывоз

Постоянный гость в салоне Анны Павловны — князь Василий.— Какова манера его речи?— Он говорил, как «заведенные часы». И здесь подчеркивается автоматизм, отсутствие внутренней свободы, лицемерие, ставшее сущностью человека.

— Помните ли вы, как об этом обществе отзывался Лермонтов, как он характеризовал его в одном из стихотворений?— Великий поэт писал о светском салоне, где«мелькают образы бездушные людей, приличьем стянутые маски» (стихотворение «Как часто пестрою толпою окружен. »). В этом обществе не так легко отделить кажущееся от действительного. Кажется, Василия Курагина очень волнует состояние здоровья Анны Павловны и депеша Новосильцева. Кажется, княгиня Друбецкая с интересом слушает рассказ виконта. Кажется, княжна Элен очень красива. Но все это только кажется, все «как будто».

— Какая человеческая сущность скрывается за этими «уверенными и изящными лицами»? Вот красавица Элен. Вспомним, как Толстой описывает ее. — Она шла, «шумя своею белою бальною робою. и блестя белизною плеч…любезно предоставляя каждому право любоваться красотою своего стана, полных плеч, очень открытой, по тогдашней моде, груди и спины, и как будто внося с собою блеск бала. » — Сколько белизны и блеска! Но почему же необыкновенно похожий на нее брат Ипполит столь «поразительно дурен»? — Потому что лицо его «отуманено идиотизмом».— Может быть, нам только кажется, что Элен прекрасна? Подождем, Толстой покажет нам эту женщину в других ситуациях, в другой обстановке.

— Зачем приехали сюда, к Шерер, Друбецкая и Василий Курагин?— Прежде всего для устройства своих личных дел. Когда Анна Михайловна получила возможность поговорить с тем, кто может пристроить Бореньку, «с лица ее исчезла вся прежняя притворность 16 интереса», ибо«она приехала. чтобы выхлопотать определение в гвардию своему единственному сыну. Только затем. она назвалась и приехала на вечер к Анне Павловне, только затем она слушала историю виконта». Для самого князя Василия главною целью визита было узнать, можно ли рассчитывать на место первого секретаря в Вене для своего сына.

— Но пока еще, в первых главах романа, не кажутся ли нам эти люди довольно безопасными? — Да, это пока только милые игрушки, умеющие изображать на своих намалеванных лицах улыбки. Эти улыбки призваны скрыть нечто тайное, они шаблонны, как мертвые маски актера старинного китайского театра. «Сдержанная улыбка. не шла к. отжившим чертам» Анны Павловны; князь Василий улыбался «неестественно и одушевленно»; и у всех людей в салоне «улыбка. сливалась с неулыбкой».

— А какая улыбка у Пьера, человека, пришедшего из другого мира? (Вспомните: он «незаконнорожденный», он чужой в этом салоне, где собираются «люди самые разнородные по возрастам и характерам, но одинаковые по обществу»).— «Улыбка у него была не такая, какая у других людей, сливающаяся с неулыбкой. У него; напротив, когда приходила улыбка, то вдруг, мгновенно исчезало серьезное лицо и являлось другое, детское, доброе. »Улыбка его говорила «разве только вот что: мнения мнениями, а вы видите, какой я добрый и славный малый».Толстой всегда думал, что улыбка человека говорит о многом. Он писал в «Детстве»: «. В одной улыбке состоит то, что называется красотой лица: если улыбка прибавляет прелесть лицу, то лицо прекрасно; если она/не изменяет его, то оно обыкновенно; если она портит ег.6, то оно дурно». И Толстой внимательно следит за улыбками людей (так, он скажет о Вере Ростовой: «Улыбка не украсила лица Веры, как это обыкновенно бывает; напротив, лицо ее стало неестественно и оттого неприятно»).

— Есть ли среди действующих лиц романа герой, который знает цену людям света, всему этому миру? — Есть, это «новое лицо — Андрей Болконский». «Гостиные, сплетни, балы, тщеславие, ничтожество» — заколдованный круг, который он ненавидит и из которого хочет вырваться.— Почему он идет на войну? — «Я иду потому, что эта жизнь, которую я веду здесь, эта жизнь — не по мне!»— Как чувствует себя в свете князь Андрей?— «. Все бывшие в гостиной. надоели ему так, что и смотреть на них и слушать их ему было очень скучно». У него «скучающий взгляд», на лице его чередуются «выражения скуки, усталости и досады». Это скука того же сорта, что у Онегина (у того хандра была «на страже и бегала за ним она, как тень иль верная жена»).

— Как отражается в портрете Андрея противоречие между демонстративным выражением скуки и внутренней страстью борения? — Вот он с Пьером в порыве самораскрытия. Теперь он «был еще менее похож, чем прежде, на того Болконского, который, развалившись, сидел в креслах Анны Павловны и сквозь зубы, щурясь, говорил французские фразы. Его сухое лицо все дрожало нервическим оживлением каждого мускула; глаза, в которых прежде казался потушенным огонь жизни, теперь блестели лучистым (это фамильное: сравните «лучистые» глаза княжны Марьи.— Г. Ф.), ярким блеском».

Как же вырваться из этого круга пустой светской жизни, где выход и есть ли он? — Какой пример перед князем Андреем?— Наполеон. Капитан республиканской армии, никому неизвестный молодой человек, случайно очутившийся в лагере под Тулоном, захваченном роялистскими мятежниками, возглавил штурм, и крепость пала; 24-летний капитан стал бригадным генералом, он вырвался из безызвестности и покорил мир.

— Какое качество, замеченное в князе Андрее Пьером, давало ему возможность добиваться поставленной цели? — «Отсутствие способности мечтательного философствования (к чему особенно был склонен Пьер)».

Мы прочитали восемь глав, и перед нами возник сложный мир, раздираемый внутренними противоречиями, мир, в котором бьются две живые жизни, окруженные, как Вергилий и Данте, тенями бывших людей. Это — одна стихия, один из истоков реки, которая вливается в море эпического повествования.

В X главе мы попадаем в другую обстановку.

— Какая атмосфера царит в доме Ростовых, в чем отличие взаимоотношений в семействе Ростовых от взаимоотношений людей в «высшем свете»? — Именины двух Наталий. Съезжаются гости. И здесь привычные светские сплетни, темы старые, как газеты «времен очаковских и покоренья Крыма». Но эти новости здесь как-то иначе переживаются. — Как старик Ростов воспринимает рассказ о проделках долоховской компании? — «Хороша фигура квартального, — закричал граф, помирая со смеху».— А мнение светских дам? — «Ах, ужас какой! Чему тут смеяться, граф?» Но уж такова сила непосредственности, что «дамы невольно смеялись и сами».— Сравним, как принимал гостей старик Ростов и как — Анна Павловна.— «Ma chere» или «mon cher» он (Ростов.— Г. Ф.) говорил всем без исключения, без малейших оттенков как выше, так и ниже его стоявшим людям». У Анны же Павловны для каждого гостя был выработан особый поклон, в зависимости от положения этого человека в обществе. Так, Пьера она «приветствовала. поклоном, относящимся к людям самой низшей иерархии в ее салоне».

С X главы в роман вторгается новое настроение. Мы чувствуем, что все свое мастерство художник направляет на то, чтобы у читателя возникло умиление. Он не может удержаться даже от выражения авторских чувств. «Весело и трогательно было смотреть на этих влюбленных девочек (Наташу и Соню.— Г. Ф.)»,— говорит Толстой.— Как описывает Толстой Наташу? — «Тоненькие, оголенные руки и маленькие ножки в кружевных панталончиках и открытых башмачках». Эти ласкательно-уменьшительные суффиксы срываются как бы непроизвольно с пера Толстого: писатель приступает к созданию образа детскости, радости, любви, счастья.— Какими эпитетами сопровождает Толстой описание Наташи? — «Именинно сиявшая», «разрумянившаяся», «оживленная», у нее «звонкий смех». Удивительная эта Наташа. Все, что она делает, кажется ужасно неприличным. Вот Вера, ее сестра,— абсолютно правильная девушка, и как же мало о ней можно сказать! Она «была хороша, была неглупа, училась прекрасно, была хорошо воспитана, голос у нее был приятный», то, что она говорила, всегда «было справедливо и уместно». Но.

Как уст румяных без улыбки,
Без грамматической ошибки
Я русской речи не люблю.

Наташа делает «бог знает что» (по словам графини): целуется с Борисом; за столом громко спрашивает, какое будет пирожное; Наташа заливается смехом, видя, как танцует отец.— Но почему же, почему так любит Толстой ее и не любит Веру, Элен?— Свою работу о Толстом и Достоевском Вересаев назвал: «Живая жизнь». Это не тавтология, не «масло масляное», ибо есть еще мертвая жизнь, жизнь душ, никогда не бывших детскими и молодыми, душ, лишенных непосредственности мироощущения.

В романе возникает проблема противоборства интуитивного и рационального мировосприятий. Наташа приходит в роман не только как воплощение искренности и жизненности, противостоящих лживости и мертвенности света, но и как носительница толстовского идеала жизни без мук и исканий холодного разума, бросившего князя Андрея в безнадежную путаницу столкновений человеческих интересов.

— Как и почему меняется настроение Наташи в день ее именин? Какая гамма переживаний отражается на ее лице?— Вот она с «покрасневшим лицом», на котором«видны торжественность и страх», целует Бориса; вот со«счастливым лицом» входит с ним в диванную; а вот «распустив свой большой рот и сделавшись совершенно дурною, заревела, как ребенок, не зная причины и только оттого, что Соня плакала». Не проходит и нескольких минут, и — «она целовала ее (Соню.— Г. Ф.), смеясь».— Сколько«волшебных изменений милого лица»!— А меняется ли выражение лица Элен на вечере у Шерер? — «Княжна Элен улыбалась; она поднялась. с неизменяющейся улыбкой вполне красивой женщины». Человеческое лицо — и маска, пусть прекрасная, но — маска. Наташа живет не рассудком, а чувством. Непосредственность переживаний, ликующая радость жизни как бы не оставляют места для размышлений. (Позже Пьер скажет о ней: «Она не удостаивает быть умной».)

— Как это свойство Ростовых, этакое равнодушие к разуму, к рассуждениям, отражается в Николае? Вспомним, как реагирует Николай на сентенцию служаки-полковника.— «Мы должны драться и до послэднэй капли кров. и умэрэт за своэго импэратора. А рассуждат как мо-о-ож-но менше». «Совершенно с вами согласен»,— отвечал Николай. Пусть трогателен порыв Николая, заявившего«восторженно и напыщенно», что «русские должны умирать или побеждать» не рассуждая, мы уже настораживаемся, нас коробит этот милый Николай, тем более что за его порывом следует реплика на французском языке жеманной Жюли: «Прекрасно! Прекрасно то, что вы сказали».

Разные бывают рассуждения, и неодинаково отношение к ним Толстого. Вот Пьер в салоне Шерер высказывает свое отношение к французской революции («Революция была великое дело»), а князь Андрей говорит о женщинах, о войне, о свете. Они не могут не мыслить, спи живут не только личными интересами, но и интересами человечества.— А о чем рассуждает Берг, какое словечко в его речи наиболее часто встречается? — Я, я, я не сходит с его языка. «Разговор его всегда касался только его одного; он всегда спокойно молчал, пока говорили о чем-нибудь, не имеющем прямого к нему отношения». «Берг. казалось, не подозревал того, что у других людей, могли быть тоже свои интересы». Мое «я», мое положение в жизни — единственно стоящий интерес. Так неслышным шагом входит в роман наполеоновское начало. Потом, уже в третьем томе. Толстой скажет о Наполеоне: «Видно было, что только то, что происходило в его душе, имело интерес для него. Все, что было вне ее, не имело для него значения». Как Пьер и Андрей — «чужеродные тела» в салоне светских мертвецов, так Берг и Вера — мертвецы среди живых и доме Ростовых.

— Почему княжне Марье живется тяжело в доме отца?— Потому что он не понимает ее.— Для чего он учит ее математике? — «Чтобы ты не была похожа на наших глупых барынь».— Но разве душевная жизнь княжны Марьи дает основание для подобных опасений? Вспомним портрет княжны Марьи.— «Некрасивое слабое тело и худое лицо», но «глаза княжны, большие, глубокие и лучистые (как будто лучи теплого света иногда снопами выходили из них) были так хороши, что очень часто, несмотря на некрасивость всего лица, глаза эти делались привлекательнее красоты».— Разве глаза эти ни о чем не могут сказать старику-отцу? — Рассуждения о правилах рационального воспитания мешают ему проникнуть во внутренний мир дочери. Потому-то и тяжело княжне Марье, что душа ее полна религиозным восторгом, а отец, к тому же неумелый педагог, заставляет ее заниматься наукой, учить геометрию. Уже само это сопоставление проникнуто тонкой толстовской иронией: точная наука — и вера, разум — и душа. Это несовместимо, это — всегда в борьбе.

Часть вторая

Толстой — участник Севастопольской обороны. В Севастополе познал он цену жизни и смерти, понял, что нельзя о войне говорить пышными словами реляций; он первый начал писать о буднях войны, о страхе смерти, живущем в каждом сражающемся, о прозаичности героизма. Толстой презирал людей, которые войну стараются использовать для того, чтобы приобрести почести, награды, славу. Каковы тайные пружины войны? Где секрет побед и поражений? Каково место личности в войне, будь то так называемая великая личность или простой солдат? Чтобы понять это, надо восстановить правду жизни, правду войны. В «Севастопольских рассказах» Толстой писал: «Герой. моей повести, которого я люблю всеми силами души. и который всегда был, есть и будет прекрасен,— правда».

В романе изображены две войны: война 1805 года — за границей и война 1812 года — Отечественная война. Две войны — две правды. Нельзя было показать вторую войну без первой. Толстой говорил: «Мне совестно было писать о нашем торжестве в борьбе с бонапартовской Францией, не описав наших неудач и нашего срама. Кто не испытывал того скрытого, но неприятного чувства застенчивости и недоверия при чтении патриотических сочинений о 1812 годе. Ежели причина нашего торжества была не случайна, но лежала в сущности характера русского народа и войска, то характер этот должен был выразиться еще ярче в эпоху неудач и поражений». «Характер народа» или «дух армии» — так говорит Толстой. И он хочет показать армию и понять ее дух.

В романе появляются исторические фигуры.— С какими историческими деятелями мы знакомимся во второй части?— С Кутузовым, Багратионом, Мюратом, Маком и другими. Течение авторской мысли подходит к композиционному центру романа, к образу Кутузова. Мы должны понять, чем близок художнику этот образ, почему он занимает в романе центральное место. — Какую цель ставил перед собой Кутузов в кампании 1805 года? — Он хотел одного — вывести русскую армию из пределов австрийских границ и, в конечном счете, выйти из этой ненужной войны. На смотре под Браунау он хотел «показать австрийскому генералу то печальное положение, в котором приходили войска из России». Через образ Кутузова Толстой передает свою неприязнь к парадности, к пышности одеяний и фраз. Толстой хочет, чтобы мы видели Кутузова так, как видит его он сам и как видят его солдаты. — Каким же видит Кутузова Толстой? — «Пухлое, изуродованное раной лицо», «улыбка глаз» (новый вид улыбки — улыбка мудрого человека); Кутузов «тяжело ступает».— Каким видят его солдаты?

«— Как же сказывали, Кутузов кривой, об одном глазу?

— А то нет! Вовсе кривой.

— Не. брат, глазастее тебя. Сапоги и подвертки — все оглядел.

— Как он, братец ты мой, глянет на ноги мне. ну! думаю. »

— Как смотрит на солдат Кутузов? — «Поглядывая на обувь, он несколько раз грустно покачивал головой и указывал на нее австрийскому генералу с таким выражением, что как бы не упрекал в этом никого, но не мог не видеть, как это плохо». И главное — он видит не серую массу одноликих фигур, он узнает и выделяет отдельных солдат и офицеров. В строю он видит Тимохина — капитана с «красным носом», он называет его «Измайловским товарищем». — Чем закончился смотр? — Песней и пляской солдат. На лице Кутузова «выразилось удовольствие при звуках песни». Так возникает тема единения командующего с солдатами, тема единения личности с массой.

И почти сразу же после глав, где мы знакомимся с Кутузовым,— маленький эпизод, в котором начинает звучать один из главных мотивов эпопеи, возникает песнь единения человечества. Николай Ростов приветствует немца — хозяина дома, где он с Васькой разместился на постой. — Какая улыбка появляется на лице Ростова, когда он видит немца? — Ростов приветствует немца «радостною, братскою улыбкой»,— Какими приветствиями они обмениваются? — Ростов: «Hoch Osterreicher! Hoch Russen!» («Да здравствуют австрийцы! Да здравствуют русские!») Немец: (Und die ganze Welt hoch!» («И да здравствует весь мир!») В этом чувстве единения — высшая правда человеческого бытия. «. Оба человека эти с счастливым восторгом и братскою любовью посмотрели друг на друга, потрясли головами в знак взаимной любви и улыбаясь разошлись». Толстого волнует этот вопрос. Он видит грязь, мерзость, обман там, где люди разъединены,— он видит чистую, может быть, необъяснимую радость там, где люди сливаются в некое человеческое единство.

Толстой за каждым событием, за каждой личностью, за каждой жизненной проблемой видит даль. Он никогда не забывает о большой человеческой правде. В нем живет жажда неба. В VI— VIII главах Толстой описывает первые бои. Сцены сражений даны так жизненно, что мы чувствуем себя участниками боев. В этих главах — первые мазки толстовской батальной живописи.— Давайте прочитаем в отрывках VIII главку второй части.— Мы слышим голоса солдат и офицеров, нам тоже досадно из-за путаницы на переправе. Но Толстого увлекает не сам процесс батальной живописи. Человек, его душевные переживания, поток мыслей в вихре боя, у той черты, которая отделяет «живых от мертвых»,— вот на чем сосредоточил внимание Толстой.— Что почувствовал Ростов в первом сражении? Что он видел? — «Николай Ростов отвернулся и, как будто отыскивая чего-то, стал смотреть на даль, на воду Дуная, на небо, на солнце! Как хорошо показалось небо, как глубоко, спокойно и глубоко. Как ласково-глянцевито блестела вода в далеком Дунае! И еще лучше были далекие, голубеющие за Дунаем горы. » Вот они раскрываются— эти дали, это небо — то, что выше и важнее происходящего сейчас на земле: бессмысленных убийств, жертв, неизвестно во имя чего приносимых. Ростов увидел небо. Увидит его и Андрей Болконский, но увидит глубже, осмысленнее. У Николая Ростова нет того умения «сопрягать», которое есть у Андрея и Пьера.

Читайте также:  Как научиться быть бесчувственной мразью

— О ком подумал Николай, испугавшись смерти, к кому обратился за помощью? — «Господи боже! Тот, кто там в этом небе, спаси, прости и защити меня!» — прошептал про себя Ростов». В том-то и волшебство гения художника, что мы ощущаем страх его героя, даже сочувствуем его обращению к какой-то силе, якобы способной сохранить его жизнь. Но смотрим мы на него немного сверху вниз. Он слишком погружен в себя, он в тесных рамках своего ограниченного существования.

В Андрее Болконском вмещается бОльшая часть мира, чем в Николае Ростове, чем в других офицерах армии.— Чем князь Андрей выделялся из среды офицеров? — «Князь Андрей был один из тех редких офицеров в штабе, который полагал свой главный интерес в общем ходе военного дела».— Какие перемены произошли в князе Андрее? — «В выражении его лица, в движениях, в походке почти не было заметно прежнего притворства, усталости и лени; он имел вид человека, не имеющего времени думать о впечатлении, какое он производит на других, и занятого делом приятным и интересным».— А волнует ли Николая Ростова то, что о нем думают окружающие? — «Все кончилось, но я трус, да, я трус,— подумал Ростов. — Однако, кажется, никто не заметил». Потому-то в князе Андрее больше авторского «я», что он прежде всего думает о смысле происходящего, а не о себе. Князь Андрей чувствует себя частью большого целого — русской армии, чувствует себя участником европейских событий.

— Зачем князь Андрей был послан в Брюнн, к австрийскому двору?— Чтобы сообщить о победе,— Была ли это очень важная в стратегическом отношении победа? — Нет.— Почему же ликование распространилось в армии? — Это была первая победа. До сих пор «были дела при Ламбахе, Амштеттене и Мельке; но, несмотря на храбрость и стойкость, признаваемую самим неприятелем, с которою дрались русские, последствием этих дел было только еще быстрейшее отступление». А теперь «в первый раз после двухнедельного отступления русские войска остановились и после борьбы не только удержали поле сражения, но и прогнали французов». «Дух армии» поднялся. Князь Андрей счастлив, как счастлива армия. Толстой тонко раскрывает постепенное изменение душевного состояния князя Андрея. Вот он едет в бричке, направляясь в Брюнн: «Как скоро он закрывал глаза, в ушах его раздавалась пальба ружей и орудий, которая сливалась со стуком колес и впечатлением победы»; «. Лошади быстро скакали. » Эта скачка соответствовала душевному оживлению князя Андрея. Он, «несмотря на быструю езду и бессонную ночь. чувствовал себя еще более оживленным, чем накануне». И вдруг — стоп. Движение останавливается; оживление сталкивается с равнодушием. Значительное событие, сообщить о котором спешил князь Андрей, оказывается вовсе не таким значительным.— Как принял князя Андрея военный министр? — «. Из всех дел, занимавших военного министра, действия кутузовской армии менее всего могли его интересовать», а потому «на лице его остановилась глупая, притворная, не скрывающая своего притворства, улыбка человека, принимающего одного за другим много просителей». Улыбка многое может сделать: она может привлечь — может оттолкнуть, она может заставить верить, а может разубедить в самом святом. Так думал Толстой.— О чем сказала князю Андрею эта улыбка и весь прием, оказанный ему при австрийском дворе?— Он понял, что здесь есть, какие-то сугубо частные интересы, непонятные, чуждые и ему, князю Андрею, и русской армии.

В сражении с обеих сторон участвует 154 тысячи человек.— Какие фигуры нарисованы крупным планом? — Это — Багратион, князь Андрей, Тушин, Тимохин, Долохов, Жерков, Николай Ростов и несколько безымянных солдат и офицеров, фейерверкер и два «нумера» на батарее Тушина, кавалерист-полковник, генерал, дежурный штаб-офицер. Толстой размышлял как-то в дневнике: «Как описать, что такое отдельное «я»?» Он стремился найти своеобразие этого «я», а через понимание своеобразия описываемых личностей привести читателя к осознанию важнейших проблем общественного бытия. Тут важно и то и другое: личность как отдельное и личность как часть общего. Но сама особенность личности лучше всего раскрывается в ее общении с другими людьми, в ее реакции на события, в ее социальной практике.

— Каким впервые предстает перед нами Тушин и какое впечатление он производит на князя Андрея? — «Маленький, грязный, худой артиллерийский офицер», «без сапог. в одних чулках», неловко улыбается при виде вошедших адъютанта и штаб-офицера. У него «большие, ум-. ные и добрые глаза». «Князь Андрей. взглянул на фигур-‘ ку артиллериста. В ней было что-то особенное, совершенно невоенное, несколько комическое, но чрезвычайно привлекательное». Так Толстой рисует будущего героя. Кроме больших, умных и добрых глаз, все вызывает лишь снисходительную усмешку.— Но ведь важно, кто видит его глаза умными и добрыми. Кому Тушин кажется привлекательным? — Князю Андрею. А для штабного офицера Тушин— просто командир, который распустил солдат, человек довольно смешной и не поддающийся увещеваниям. Потом князь Андрей, за несколько минут до сражения, слышит голос Тушина, этот голос кажется ему «приятным». Тушин выходит из балагана, и князь Андрей видит его «доброе, умное лицо». Толстой рисует и других офицеров: молодцеватого пехотного офицера, обладателя мужественного голоса; Жеркова; дежурного штаб-офицера «на энглизированной красивой лошади». Тушин пока смешон, а штабные офицеры пока чрезвычайно картинны. Но человек проверяется в бою, а не сейчас.— Вспомним смотр при Браунау. Как выглядел там Тимохин?— Весьма неприглядно. «Лицо капитана выражало беспокойство школьника, которому велят сказать невыученный им урок. На красном (очевидно, от невоздержания) лице выступали пятна, и рот не находил положения».— Что роднит Тимохина и Тушина в их отношении к начальству? — Невероятный страх перед ним.

«Солдаты, большею частью красивые молодцы (. на две головы выше своего офицера и вдвое шире его), все, как дети в затруднительном положении, смотрели на своего командира, и то выражение, которое было на его лице, неизменно отражалось на их лицах». Почти через 60 лет советский писатель Фадеев, влюбленный в Толстого и во многом смотревший на мир войны глазами Толстого, в своем первом романе покажет физически слабого, даже смешного командира, на которого влюбленно смотрят партизаны, командира, чья сила духа цементирует отряд.

Да, после Толстого уже нельзя было писать по-старому. Толстой продолжил в своем творчестве начатую Лермонтовым дегероизацию прежнего героя, с развевающимся знаменем скачущего на прекрасном коне по полю боя, и вместе с тем показал тот скромный, незаметный героизм простого человека, который и решал участь сражений. Вот тот же Тимохин, «красноносый капитан», на которого не кричит лишь ленивый,— какую роль сыграл он в Шенграбенском сражении? — «Рота Тимохина. одна в лесу удержалась в порядке и. неожиданно атаковала французов. » Тушин, Тимохин, солдаты выглядят перед начальством очень непрезентабельно, но грозны для неприятеля. Награды им не достаются, награды получают Жерковы и Долоховы,-— Как же вел себя в бою штабной офицер Жерков? — Перед начальством он храбр, в бою труслив. «Жерков, бойко, не отнимая руки от фуражки, тронул лошадь и поскакал, Но едва он отъехал от Багратиона, как силы изменили ему. На него нашел непреодолимый страх, и он не мог ехать туда, где было опасно». Но зато когда идет отступление, когда Тушин — уже не богатырь, чуть ли не один на один сражающийся с французами, а командир, потерявший два орудия, вся эта свора начальников помыкает им. «Все они передавали приказания и делали ему упреки». — Вот здесь начинает снова раскрываться важнейшее сцепление романа. Тимохина и Тушина не замечал никто из начальства, кроме Кутузова и князя Андрея. (Кутузов выделил Тимохина на смотре в Браунау. Князь Андрей говорит Багратиону: «Успехом дня мы обязаны более всего. геройской стойкости капитана Тушина и его роты».) Придет час, когда это единение с народом проявится в полную силу: во время войны 1812 года придворная свора с царем во главе будет отдавать Кутузову самые противоречивые приказания, втайне посмеиваясь над ним, и тогда простые люди окажутся для него единственной и надежной поддержкой.

И второе разочарование. Князь Андрей составил себе ложное представление о полководце, вероятно, по пышным и многословным рассказам французских газет о Наполеоне. Полководец намечает гениальную диспозицию; затем по мановению его руки воинские части располагаются на поле брани таким образом, что поражение неприятеля оказывается предрешенным; во время битвы полководец рассылает адъютантов, которые осуществляют его волю на театре военных действий.

Но вот князь Андрей видит Багратиона при Шенграбене.— Что поразило его в поведении Багратиона? — «Князь Андрей тщательно прислушивался к разговорам князя Багратиона с начальниками и к отдаваемым им приказаниям и к удивлению замечал, что приказаний никаких отдаваемо не было, а что князь Багратион только старался делать вид, что все, что делалось по необходимости, случайности и воле частных начальников, что все это делалось хоть не по его приказанию, но согласно с его намерениями».— Какое же влияние оказывало на солдат и офицеров присутствие Багратиона? — «Начальники, с расстроенными лицами подъезжавшие к князю Багратиону, становились спокойны, солдаты и офицеры весело приветствовали его и становились оживленнее в его присутствии и, видимо, щеголяли перед ним своею храбростью». Когда Багратион сказал: «С богом!», князь Андрей почувствовал, «что какая-то непреодолимая сила влечет его вперед, и испытывал большое счастие». И не только князь Андрей — нее солдаты «нестройною, но веселою и оживленною толпой побежали под гору за расстроенными французами». Князь Андрей не делает еще выводов — он пока только наблюдает, по эти сцены уже ведут читателя к важнейшему для Толстого выводу: полководец может руководить духом войска..

Князь Андрей думает, сопоставляет, анализирует. Но любопытно, что он ни разу не вспомнил о своей прошлой жизни, о семье. Пусть он еще не видит до конца ложности дела, в котором участвует, но он весь в этом деле, а потому у него не остается времени думать о себе, о той части своего «я», которое связано с довоенной жизнью.— Когда мысли о семье заняли главное место в душе князя Андрея?— После ранения под Аустерлицем. «Те мечтания об отце, жене, сестре и будущем сыне и нежность, которую он испытывал в ночь накануне сражения. составляли главное основание его горячечных представлений».

Что же происходит там, где нет крови, нет убийств, действительно ли там — мир?

Часть третья

Начальные главы третьей части — развитие темы первой части романа, темы светского общества. В первой части Толстой, в сущности, довольно полно выразил свое отношение к нему, но там свет выглядел еще безобидным. Правда, попытка похищения мозаикового портфеля уже показала, что люди света, вроде князя Василия, способны на все, в том числе и на преступление. Но ведь, как мы помним, князь Василий все-таки раскаялся, уже потерпев поражение. Однако оказывается.

— Какую цель поставил перед собой князь Василий, когда Пьер разбогател? — «. Князь Василий делал все, что было нужно для того, чтобы женить Пьера на своей дочери».— Был ли этот план заранее обдуман? — Нет, «князь Василий не обдумывал своих планов».— Почему же он начал «охотиться» за Пьером? — «Инстинкт подсказывал ему», что так надо делать. Этим словом Толстой сближает князя Василия со зверем, с хищником. Инстинкт подсказал князю Василию две жертвы, с помощью которых он мог бы разбогатеть»: Пьера и княжну Марью. Начинается охота. Пьер, в сущности, попадает в положение Николая Ростова в Шенграбенском сражении. Он тоже заяц, убегающий от собак, с той лишь разницей, что Николаю удалось убежать от «собак» — французов, а на Пьера набросилась свора светских собак с князем Василием во главе.— Как князю Василию’ удалось женить Пьера на Элен?— Кажется, что дело это удалось князю Василию необъяснимо легко. Но надо понять характеры сторон. Мы уже говорили о том, что в свете все лживо, все «кажется», а не «есть». Нужно было быть князем Андреем, чтобы понять суть и отделить ее от формы. Пьер же наивен и неопытен. То, что ему и другим кажется, он принимает за истину, за подлинное чувство.

— Каково отношение Пьера к Элен? Какое чувство вызывала в нем Элен? — «Что-то гадкое есть в том чувстве, которое она возбудила во мне, что-то запрещенное».Но она была страшно близка ему. Она имела уже власть над ним. «И между ним и ею не было никаких преград, кроме преград его собственной воли».— Что же удерживало Пьера от решительного шага? — «Пьер принадлежал к числу тех людей, которые сильны только тогда, когда они чувствуют себя вполне чистыми». Вот это качество Пьера и отделяет его резко от общества Курагиных и Шерер, которым незнаком этот нравственный критерий. В красоте Элен не было того возвышающего душу начала, которое свойственно красоте человека и заставляет в немом восторге смотреть на статую Венеры Милосской. Но любопытно, что, подчеркивая низость светского общества, Толстой утверждает, что хотя тяготение Пьера и Элен друг к другу было чисто животного характера, в их отношениях было больше человечности, чем в интересах этого общества. Среди тех ничтожно-мелких, искусственных интересов, которые связывали это общество, попало простое чувство стремления красивых и здоровых молодых мужчины и женщины друг к другу. И это человеческое чувство подавило все и парило над всем их искусственным лепетом».

— Расскажите сцену объяснения Пьера и Элен. — Удивляет полное отсутствие одухотворенности в Элен. Элен «грубым движеньем головы перехватила его губы и свела их со своими. Лицо ее поразило Пьера своим изменившимся, неприятно-растерянным выражением». Лицо светскойкрасавицы становится неприятным, когда она впервые целует будущего мужа.

Так победой сил зла заканчивается столкновение Нравственного, но пассивного начала, заложенного в Пьере, с активным хищничеством семейства Курагиных.

В главах III— V продолжается эта борьба двух начал, и опять красота телесная (Анатоль) противостоит красоте нравственной (княжна Марья). Толстому важно выяснить, в чем истинная прелесть женщины. Только что читатель брезгливо, даже с отвращением смотрел на красавицу Элен. Грудь, спина, оголенная по последней моде, «тепло ее тела, запах духов и скрып ее корсета» — вот что составляет Элен. Глаза, лицо — вне поля зрения художника, когда же он обращает внимание на лицо Элен, то вместе с Пьером поражается тому, сколь оно неприятно. — «А как Толстой описывает внешность княжны Марьи? — «Нехорошо было не платье, но лицо и вся фигура княжны. Как ни видоизменяли раму и украшение этого лица, само лицо оставалось жалко и некрасиво». И вдруг крупным планом — деталь: «большие прекрасные глаза, полные слез и мысли». Эта мысль, эти слезы делают княжну прекрасной той нравственной красотой, какой нет ни у Элен, ни у маленькой княгини, наиболее яркая черта которой — «губка с усиками», ни у Бурьен с ее хорошеньким лицом.— Какие же чувства отражались в прекрасных глазах княжны Марьи? — В душе ее — два начала: языческое и христианское. Мечта о радости земной любви к мужу, о ребенке, «какого она видела вчера у дочери кормилицы»,— и мысли о боге, опасение, что все это — искушение дьявола.

Далее Толстой рисует Анатоля в восприятии всех присутствующих. — Каким видят его княжна Марья, Бурьен, старик Болконский? — «Когда она (княжна Марья. — Г.Ф. ) взглянула на него, красота его поразила ее»; «Он ей казался добр, храбр, решителен, мужественен и великодушен» (опять это обманчивое «казался»). «M-lle Bourienne давно ждала того русского князя, который сразу сумеет оценить ее превосходство над русскими, дурными, дурно одетыми, неловкими княжнами, влюбится в нее и увезет ее; и вот этот русский князь, наконец, приехал». Любопытно, что эти представления об Анатоле (как Бурьен, так и княжны Марьи) не были следствием долгого знакомства с ним: обе отталкивались от шаблонного представления об образе прекрасного молодого человека (сравните сведения горничной Маши «о том, какой румяный чернобровый красавец был министерский сын, и о том, как он, как орел. пробежал» за отцом). И разочарование княжны Марьи чем-то сродни разочарованию князя Андрея в облике полководца, созданном его воображением на основе литературного стандарта.

Читайте также:  Китайские палочки как правильно есть

Мудрый старик Болконский учиняет допрос возможному зятю. Два-три вопроса — и Анатоль как на ладони. Человек, кровно связанный с лучшими традициями суворовской армии, в ответ на свой вопрос: «Что ж, хотите, мой милый, послужить царю и отечеству. Что ж, во фронте» — слышит: «Нет, князь. Полк наш выступил. А я числюсь. При чем я числюсь, папа?» Старик все замечает. Перед сном он думает: «. И разве я не вижу, что этот дурень смотрит только на Бурьенку. Надо ей (княжне Марье. — Г. Ф. ) показать, что этот болван об ней и не думает. »

Но лучше всех знает Анатоля, конечно же, сам Толстой. И Толстой (что возмущало Тургенева) не боится давать прямые авторские оценки героев. — Какую же оценку уже сейчас дает Анатолю автор? — Мы еще не видим Анатоля в действии, но Толстой предупреждает нас: «На нею жизнь свою он смотрел как на непрерывное увеселение, которое кто-то, почему-то обязался устроить для него». И дальше: «Анатоль был не находчив, не быстр и не красноречив в разговорах»; он попросту неумен, ординарен, но это не заставляет его отказаться от своих претензий. Л главное — Толстой показывает, как с приездом Анатоля пошло в дом Болконских нечто чуждое этой семье, но очень характерное для семьи Курагиных: животное, безнравственное начало. Анатоль «начинал испытывать. к Bourienne то страстное, зверское чувство, которое на него находило с чрезвычайной быстротой и побуждало его к самым грубым и смелым поступкам». Когда княжна Марья увидела, как Анатоль обнимает француженку, он с «страшным выражением оглянулся» на нее. (Даже маленькая княгиня в присутствии Анатоля, «как старая полковая лошадь», готовится к привычному галопу кокетства.) Княжна Марья принимает это выражение за проявление несдерживаемого большого чувства Анатоля к Бурьен, и в ней вновь просыпается жажда христианского самопожертвования. — Что думает после этого княжна Марья о своем призвании? — «Мое призвание — быть счастливою другим счастьем, счастьем любви и самопожертвования. И чего бы это мне ни стоило, я сделаю счастье бедной Амели». Христианское начало торжествует в Марье, но эта чистая, благородная душа жертвует собой, принимая за святую, все оправдывающую любовь пошленькие ощущения светского донжуана.

— А как же тот мир, о котором вспоминает с тоской раненый Николай Ростов?— Этот мир, действительно, живет только им. Соня, прочитав письмо от Николая, счастлива. Петя горд за своего брата. Какими-то таинственными нитями привязаны члены этой семьи друг к другу. И никакие соображения, доводы рассудка не могут, по мысли Толстого, сравниться с этим интуитивным чувством кровного родства. Ведь «Война и мир», в сущности,— песнь торжества чувства. Тютчев как-то сказал, что «мысль изреченная есть ложь», и Толстой мог бы подписаться под этими словами. Вот графиня Вера тоже слушает чтение письма от Николая.— Какая же «справедливая» мысль приходит ей в голову? — «О чем же вы плачете, maman?— сказала Вера.— По всему, что он пишет, надо радоваться, а не плакать».— Это надо чуждо и Ростовым, и самому Толстому. Ничего не надо делать, руководствуясь холодными соображениями: пусть чувство, непосредственное чувство радости и любви, прорывается беспрепятственно наружу и соединит всех людей в одну семью. Когда человек все делает по расчету, заранее обдумывая каждый свой шаг, он вырывается из роевой жизни, отчуждается от общего, ибо расчет эгоистичен по своей сути, а роднит людей, тянет их друг к другу интуитивное чувство. Не случайно мысль Толстого от столкновения Вериного благоразумия с ростовской сердечностью переходит к спору Бориса и Берга с Николаем о карьере. Когда мы встречаемся с Бергом в заграничном походе, он отдельными чертами напоминает нам знакомого героя другого произведения, созданного как раз в эпоху действия романа.— Благодаря чему Берг сумел устроить выгодно свои экономические дела?— Он «успел своей исполнительностью и аккуратностью заслужить доверие начальства». Вспоминаем: «Нет-с, свой талант у всех».— «У вас?»— «Два-с: умеренность и аккуратность». — Как Бергу удалось успокоить разгневанного великого князя?— Он молчал, когда великий князь «пушил» его. Вспомним:

Смотрите, дружбу всех он в доме приобрел;
При батюшке три года служит,
Тот часто без толку сердит,
А он безмолвием его обезоружит.

Молчалину повезло. Он перекочевал в очерк Салтыкова-Щедрина «В среде умеренности и аккуратности» и преобразился в Берга в «Войне и мире».— Но только ли у Берга черты Молчалина? Как решил служить Борис? — Он «решился служить. по. неписаной субординации», той, «которая заставляла. затянутого с багровым лицом генерала почтительно дожидаться» капитана, потому что капитан этот «для своего удовольствия находил более удобным разговаривать с прапорщиком. » Здесь та же служба не делу, а лицам, тем, кто может быть тебе полезен, чья благосклонность сулит выгоды.

— Как отнесся Ростов к рекомендательному письму, которое ему передал Борис Друбецкой?— Он не хочет им воспользоваться и бросает его под стол: «Черта ли мне в письме!» А Борис, так же как Вера, очень рассудительно и справедливо возражает: «. Раз пойдя по карьере военной службы, надо стараться делать, коль возможно, блестящую карьеру». В свидании Николая и Бориса проявилось это различие в мироощущении человека ростовской породы и карьериста.

Но этот вопрос — почему? — ставит Толстой. Достоин ли Александр такого обожествления? Толстой не дает прямого ответа на этот вопрос, однако это не значит, что он избегает выразить свое непосредственное отношение к царю. Он раскрывает это отношение постепенно, разоблачая своего героя изнутри, отталкиваясь от внешнего облика монарха, вызывающего как будто симпатию, и показывая пустоту и ничтожность внутреннего мира героя. Краски на этот образ ложатся так, что у читателя появляется презрение, а не симпатия к герою. Это достигается подбором деталей, подтекстом повествования.

Читая о переживаниях Николая, о впечатлении, которое на него произвел император, мы начинаем чувствовать, что только что, за несколько страниц до этого, в этой же части, уже читали нечто подобное. «. Когда она (княжна Марья. — Г.Ф.) взглянула на него (Анатоля.— Г.Ф.), красота его поразила ее». — «Когда государь приблизился. и Николай ясно, во всех подробностях, рассмотрел прекрасное, молодое и счастливое лицо императора, он испытывал чувство нежности и восторга»; княжна Марья «не могла видеть его (Анатоля.— Г.Ф. ), она видела что-то большое, яркое и прекрасное». Вряд ли Толстой намеренно строил эту параллель. Просто он видел Александра и Анатоля каким-то одним зрением. И, конечно, это сравнение Александра с Анатолем не лестно для императора.

Любопытна и некоторая общность в восприятии людей княжной Марьей и Николаем Ростовым — будущими мужем и женой. Так император Александр попадает в одну компанию с Анатолем, с Жерковым, а Николай Ростов какими-то нитями связывается с княжной Марьей.

Аустерлицкое сражение — завершающий аккорд первого тома. Многие идейные узлы, завязанные Толстым в первом томе, распутываются. Вместе с князем Андреем мы видим, как ничтожество раскрывает себя до конца. Но имеете с тем нам предстоит еще понять истинное величие, потому-то Аустерлиц — не только завершение, но и начало. «Ничего, ничего нет верного,— думает князь Андрей, — кроме ничтожества всего того, что мне понятно, и величия чего-то непонятного, но важнейшего!»

— Какие две точки зрения на предстоящее сражение были у командования русских войск и какая из них восторжествовала?— Точка зрения «молодых» с Александром во главе: напасть на Наполеона и в решающем сражении разбить его — и точка зрения Кутузова: отступить или подождать подкреплений из России. Восторжествовала точка зрения императора, и утвержден был план австрийского генерала Вейротера. — В чем был главный порок диспозиции Вейротера?— Она строилась на предположении, что положение неприятеля известно, «тогда как положение это может быть. неизвестно, так как неприятель находится в движении». — Какой результат сражения предсказал Кутузов? — «Я думаю, что сражение будет проиграно. » — Как вел себя Кутузов при обсуждении диспозиции Вейротера? Почему он не счел нужным высказаться, выдвинуть свой план? — Кутузов спал. Он считал, что любой план по сравнению с планом Вейротера «имел тот недостаток, что план Вейротера уже был одобрен», а в пользу какого бы то ни было плана в сложившейся ситуации Кутузов не верил. — Как вел себя на обсуждении своей диспозиции Вейротер? — Крайне самоуверенно. Ему чуждо то, что называется благородным сомнением. Он слепо верит в надежность своего плана. «Он. был испачкан грязью и имел вид жалкий, измученный, растерянный и вместе с тем самонадеянный и гордый». Гордость его основывалась на том, что его план был утвержден императорами.

Но как только колонны стали «маршировать» по плану, указанному Вейротером, начались «беспорядок и бестолковщина».— Какое настроение сразу возникло в армии?— В армии еще до начала сражения распространилось убеждение, что оно будет проиграно.— Как называет Толстой русско-австрийскую армию? — «. Толпы бежали назад»; «войска бежали густой толпой»; «выбравшись из толпы бегущих, князь Андрей увидел французов».— В каких природных условиях велось сражение?— Все передвижение русских войск, а затем и битва проходили в густом тумане. «Туман был так силен, что, несмотря на то что рассветало, не видно было в десяти шагах перед собой»; «в густом тумане, не видя ничего впереди и кругом, русские лениво и медленно перестреливались с неприятелем»; «туман сплошным морем расстилался по низу». И этот туман был разлит не только в природе,— туманными, неясными были планы Вейротера, распоряжения командиров. Когда князь Андрей пытался выяснить сущность плана Вейротера, «князь Долгоруков быстро и неясно рассказал план флангового движения». Сам Вейротер «говорил быстро, неясно, не глядя в лицо собеседника, не отвечая на делаемые ему вопросы».— Кто же расплачивался за бездарность Вейротера и императоров?— Солдаты и офицеры действующей армии. Вот Ростов узнает, что из «всей. массы огромных красавцев-людей (кавалергардов.— Г. Ф.). после стычки осталось только осьмнадцать человек». Потом он увидел, что «на поле, как копны на хорошей пашне, лежало человек 10— 15 убитых, раненых на каждой десятине места». «На узкой плотине. под лошадьми и между колес толпились обезображенные страхом смерти люди, давя друг друга, умирая, шагая через умирающих и убивая друг друга для того только, чтобы, пройдя несколько шагов, быть точно так же убитыми». Весь этот ад возник по вине человека с «прекрасным счастливым лицом» и «ласковым голосом».— Как же выглядит Александр после поражения? — «Государь был бледен, щеки его впали и глаза ввалились»; «заплакав», он «закрыл глаза рукой». И надо было быть влюбленным Ростовым, чтобы при этом в чертах этого жалкого человека увидеть «тем больше прелести, кротости».

— А каково было настроение Кутузова перед Аустерлицким сражением и в разгар его? Интересно сравнить настроение Кутузова и его штаба перед сражением с настроением Александра и его приближенных.— У Кутузова «злое и едкое выражение лица», он «желчно смеется». Вот приближается император со свитой: «Как будто через растворенное окно вдруг пахнуло свежим полевым воздухом и душную комнату, так пахнуло на невеселый кутузовский штаб молодостью, энергией и уверенностью в успехе от этой прискакавшей блестящей молодежи». Два восприятия предстоящей битвы: одно — легкое, радостное; другое — мрачное, даже брюзгливое. В свете последующих событий становится ясной авторская мысль, его отношение к тому и другому лагерю: легкомыслие императора граничит с преступлением; Кутузов же испытывает неподдельное горе, думая о людях, которые должны погибнуть, о русской армии, ожидающем ее позоре.

Но ложные отношения приводят к тому, что мальчишка-император учит умудренного опытом старика Кутузова. Не только деньги — мерило человеческой ценности, но и положение. — Какая стычка произошла между Кутузовым и Александром?

Обратим внимание на то, как меняется в течение разговора весь облик Кутузова, как меняются интонации его речи. — Кутузов, услышав приближение императора, сморщившись, оглянулся. Когда император подъезжает к нему, «вся его фигура и манера изменилась. Он принял вид подначальственного, не рассуждающего человека». Когда начался спор, Кутузов почтительно наклонился вперед; спор разгорается, и «у Кутузова неестественно дрогнула верхняя губа, в то время как он говорил. «поджидаю» (старик теряет власть над собой). И наконец, он говорит резким, «звучным голосом. как бы предупреждая возможность не быть расслышанным, и в лице его еще раз что-то дрогнуло». Но Кутузов понял: нет смысла спорить — бесполезно. И — «Впрочем, если прикажете, ваше величество,— сказал Кутузов, поднимая голову и снова изменяя тон на прежний тон тупого, нерассуждающего, но повинующегося генерала».

Так впервые столкнулись представители двух стихий. На стороне одного — истина субординации, истина сама по себе мертвая и ведущая в данном случае к убийствам, но истина господствующая; на другой стороне — правда человеческая, правда сердца и ума, но правда подчиняющаяся, подавленная. А потому Кутузову остается только страдать. «Что делают! Что делают!» — бормочет про себя Кутузов, видя путаницу, возникшую перед началом сражения. Когда все пошло так, как он предсказывал, он уже не может сдержать своего горя: «О-оох! — с выражением отчаяния промычал Кутузов и оглянулся.— Болконский,— прошептал он дрожащим от своего старческого бессилия голосом.— Болконский,— прошептал он, указывая на расстроенный батальон и неприятеля,— что ж это?»

Так воспринимают события люди, облеченные властью. Мы выяснили, что делали, что чувствовали, как выглядели, какое место в событиях занимали Александр и Кутузов. Перед нами раскрылись ничтожество, лицемерие одного и старческая мудрость другого.

— А Наполеон? Его место в событиях, его восприятие их перед началом боя и после победы? — Мысль Толстого, анализирующая и объединяющая, видит внутреннее сходство между Наполеоном и Александром. «На. лице его был тот особый оттенок. заслуженного счастья, который бывает на лице влюбленного и счастливого мальчика». Вспомним: лицо Александра «сияло такой веселостью и молодостью. что напоминало ребяческую 14-летнюю резвость». Врагов роднит главное — ребяческое легкомыслие в отношении к людям, к народу. Как много смысла вкладывает Толстой в условное обращение Наполеона в письме к Александру: «Государь, брат мой». Да, они братья по духу и по делу,— они строят свое счастье на несчастье других. Князь Андрей видит «ограниченный и счастливый от несчастья других взгляд» Наполеона.

Так обнаруживается главнейшая мысль первого тома — мысль о ничтожестве тех, кто живет собой, своим счастьем, построенным на несчастье других. Эта нравственная, а точнее, глубоко безнравственная суть роднит Наполеона с Александром, с князем Василием и его чадами. Убеждение в этом разовьется в Толстом впоследствии до страстного отрицания права на жизнь всех эксплуататоров.

— Что становится для князя Андрея самым важным накануне Аустерлица? — «. Хочу славы, хочу быть известным людям, хочу быть любимым ими. одного этого я хочу, для одного этого я живу».— Чувствует ли Андрей Болконский свой отрыв от людей? — Да, он чувствует, что то, что для него важно, другим безразлично. Он мечтает о славе и слышит в это время разговор кутузовского кучера с поваром:

«— Тит, а Тит?
— Ну,— отвечал старик.
— Тит, ступай молотить,— говорил шутник.
— Тьфу, ну те к черту,— раздавался голос, покрываемый хохотом денщиков и слуг».

Мы все глядим в Наполеоны;
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно.

В повествование вновь врывается небо. Оно заполняет взор князя Андрея, и в этом взоре уже нет места земным страстям. «Да, все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. » — Что же включает князь Андрей в это «все»? Случайно ли он пришел к выводу о тщете мирских страстей? — Нет, Толстой мастерски подводил своего героя к этому выводу. То, что накапливалось в его сознании в эти месяцы войны, получает теперь ясную форму: князь Андрей наконец осознал страшную противоположность между суетой, ложью, борьбой тщеславий, притворством, озлоблением, страхом, царящими на этой бессмысленной войне, и спокойным величием «бесконечного неба». Он приходит к отрицанию войны, военного дела, политики. Лживость всего этого ему абсолютно ясна (вспомним; «ничтожество всего того, что мне понятно»), но где же правда, где величие — он не знает, хотя, как ему кажется, чувствует «величие чего-то непонятного, но важнейшего».

Электронная публикация книги подготовлена летом 2009 года учениками 10 класса Московской гимназии на Юго-Западе №1543
Александрой Кострикиной, Марией Красносельской, Михаилом Солодовым, Иваном Павловым и Александром Алергантом.

Размещение книги в сети санкционировано 6 августа 2009 года автором, Г.Н.Фейном (Андреевым).
О замеченных опечатках сообщайте Виталию Арнольду по электронной почте vitar (at) 1543.ru

Источник

Adblock
detector