Я буду скоро в дыму как этот город

kavabanga Depo kolibri — Город и туман

Слушать kavabanga Depo kolibri — Город и туман

Текст kavabanga Depo kolibri — Город и туман

Остановит тишина, нет выбора совсем нам,
Кроме как снова эти стены — рай подземок.
А ты в постельных номерах,
Прыгая вниз в очередных аплодисментах.
Не умирай, не стоит. Бьется керамика об пол, крики…
На*уй такой прикол? Свой внутренний мир спали и выкинь!
Одной тропой к барыге, зраки сузив, не спал
С уё*ком, что тебя подвозит на «Крузере» в SPA!
Меня куда-то уносит вагон, в проёбах проснувшись, я сам.
И мне то как-будто пиз*ец, но первые мысли «ты с кем?»
Не прав я был только в одном — зачем о тебе я писал?
Теперь, где бы не был, везде, е*ашу об стену разбег.

Город и туман, от тебя без ума…
Помню старый парк, босанова с ума.
За её глазами мир замер.
Перемир перебил аккорды гитары.

Город и туман, от тебя без ума…
Помню старый парк, босанова с ума.
За ее глазами мир замер.
Перемир перебил аккорды гитары.
Ты была мила, было много дыма,
Где меня носило? Где менял подстилок.
Любовь подстирать. Поезда уносили в даль.
Я без тебя, без меня ты там в номерках.
Не грех дать вторяка, виделись Москва-река,
Пропасть до вторника… Без тебя — мне никак!
И столько падая поронял, не передать
Моя роль — за рояль. С тобой рядом не стояли пид*расы.
А я верю, вернёмся в наш городок, мы же…
Я так любил твой голосок простывший.
Все измены кайфа простим, каждому,
И х*й с ним, что там скажут массы.

Город и туман, от тебя без ума…
Помню старый парк, босанова с ума.
За её глазами мир замер.
Перемир перебил аккорды гитары.

Город и туман, от тебя без ума…
Помню старый парк, босанова с ума.
За её глазами мир замер.
Перемир перебил аккорды гитары.

На душе холодный лёд. Все мысли в тетрадь.
Знаю, это скоро пройдёт и мой город не будет спать.
Не забуду, как разбивались руки в кровь. Моя первая любовь…
В одну минуту — тысячу слов, а после боль…
Прокали меня иглой, мне не станет легче.
Не нужен доктор, а я болен тобой. Только твой голос меня лечит.
На улицах холода… Скажи мне, где тебя искать?
Дорогой в никуда стирать тебя во снах.

Город и туман, от тебя без ума…
Помню старый парк, босанова с ума.
За её глазами мир замер.
Перемир перебил аккорды гитары.

Город и туман, от тебя без ума…
Помню старый парк, босанова с ума.
За её глазами мир замер.
Перемир перебил аккорды гитары.

Источник

Guf — Письмо домой

Слушать Guf — Письмо домой

Слушайте Письмо домой — GUF на Яндекс.Музыке

Текст Guf — Письмо домой

Есть отличный проверенный способ для передачи мыслей —
Берешь бумагу, ручку и пишешь письма.
Когда надо что-то сказать, но молчишь и злишься.
Хочешь, но боишься. Садишься и пишешь письма.

Не стоит бежать на почту искать конверт,
Клеить марку, вспоминать индекс — тоже не надо.
Достаточно написать все откровенно.
Листик спрятать и вскоре ждите результата.

Вы увидите, очень быстро адресат получит импульсы.
Посыл под корку с заложенным смыслом.
Он, скорее всего, вас даже и не вычислит,
Но сразу же поймет, что по-прежнему вы с ним.

Может это вымысел? Я пока не выяснил,
Но есть некая сила в бумаге и чернилах.
Я помню декабрь, когда весь дым осел —
Это все, что у меня было, когда люто крыло.

Представьте: зима, уютный трехэтажный домик
С бассейном, бильярдом в ближайшем Подмосковье.
На втором этаже горит лампа настольная,
Там, в комнате соломенной пишу письмо домой.

Тут момент не простой. Ну, и ладно.
Я люблю правду, а еще люблю себя оправдывать.
И может я покажусь слегка неадекватным,
Но я показываю вам, как делать не надо.

Не ругайте себя за прошлое, совсем скоро рассеется дым.
Я так хотел быть хоть раз хорошим, но опять оказался плохим.
Я с моста монетку подброшу, она исчезнет в темноте Москвы-реки.
Я так хочу быть хорошим, но не получается, прикинь.

Здравствуйте, маленькие мои, самые любимые!
Ну, вы же в курсе, что папа у вас полный дебил.
Я поступил невероятно некрасиво,
Когда слился и оставил вас на целый месяц одних.

После очередных выходных, я послушал свои мысли,
И захотелось убежать от них.
Посреди возни у меня вопрос возник:
«Притормози, кое-что надо прояснить.»

Дорогая, на этот раз удивляться нечему.
Я вернусь сразу, как только они меня подлечат.
И еще… хотел пообещать, что все будет круто.
Но не буду. Сейчас время трудное.

Хорошо, что я пишу отсюда
Всем нам на пользу пойдут эти 28 суток.
Я вас люблю больше всего на свете,
Но иногда попадаю в старые добрые сети.

Если надо, я готов объехать экватор на велике,
Ради своей микро семейки.
Вы не поверите или сделаете вид хотя бы.
Я ведь могу быть самым лучшим мужем и папой.

Уже пора бы в собственной жизни принять участие.
Девочка, если ты будешь плакать, то только от счастья.
Я вел себя ужасно и полностью согласен,
Но я нуждаюсь в еще одном последнем шансе.

Не ругайте себя за прошлое, совсем скоро рассеется дым.
Я так хотел быть хоть раз хорошим, но опять оказался плохим.
Я с моста монетку подброшу, она исчезнет в темноте Москвы-реки.
Я так хочу быть хорошим, но не получается, прикинь.

Улыбнись, бусь, погрустили и хватит, все.
Я вернусь через три недели и все наладится.
И если я уже решил пойти на это сам,
Значит я хочу меняться и ты почувствуешь разницу.

Всего два абзаца, вот и все, пожалуй.
Хорошо, что это письмо я никуда не отправлю.
И вдруг я почувствовал себя гораздо лучше
Жаль только, что Айза его не получит.

Не ругайте себя за прошлое, совсем скоро рассеется дым.
Я так хотел быть хоть раз хорошим, но опять оказался плохим.
Я с моста монетку подброшу, она исчезнет в темноте Москвы-реки.
Я так хочу быть хорошим, но не получается, прикинь.

Источник

Qontrast — Дым

Слушать Qontrast — Дым

Слушайте Дым — Qontrast на Яндекс.Музыке

Текст Qontrast — Дым

[Припев]:
Завяжи глаза покрепче, не бойся —
Тамбуры вагона о нас ничего не спросят.
Давай говорить о чём-то серьёзном.
Давай этот дым выпустим прямо в воздух.

Куда несёт дым? Куда же бегут все эти люди!
К чему эти дни? Где нет нас двоих и не будет.
Куда несёт дым? Куда же бегут все эти люди!
К чему эти дни? Где нет нас двоих и не будет.

[Куплет 1]:
Куда несёт дым нас с тобой;
Куда же бегут будни, оставляя за собой
Пустые слова и моменты этих строк?
Пьяная молва и забытая любовь.

Летим в облака, взгляд в никуда.
Скажем «Привет» или «Пока».
Дым сигарет уносит туда,
Где нету проблем, где нету тебя.

Снова за собой меня ты тянешь вниз.
Мокрые глаза твои — всего лишь это детский каприз.
Детский каприз, детский каприз!
Твои мокрые глаза — это все всего лишь….

[Припев]:
Завяжи глаза покрепче, не бойся —
Тамбуры вагона о нас ничего не спросят.
Давай говорить о чём-то серьёзном.
Давай этот дым выпустим прямо в воздух.

Куда несёт дым? Куда же бегут все эти люди!
К чему эти дни? Где нет нас двоих и не будет.
Куда несёт дым? Куда же бегут все эти люди!
К чему эти дни? Где нет нас двоих и не будет.

[Куплет 2]:
А дым несёт нас всё дальше и дальше;
А ты всё плачешь и плачешь, и плачешь, но
Но от него ты слёзы снова прячешь,
И для тебя — он всё такой же мальчик.

Нас унесут ветра куда-то далеко —
Там, где выше облаков, где не видно горизонт;
Где не видно потолков, стен потолков —
Пусть нам будет нелегко. Точно нелегко.

Offline контакты, депресняк, и мы сейчас вдвоём.
И нам до лампы, кто играет в плеере твоём.
И эта грусть за окном покоя не даёт.
И этот образ нам идёт, прямо как в кино.

Но нам так надо просто быть рядом;
И нам так мало просто быть рядом…

[Припев]:
Куда несёт дым? Куда же бегут все эти люди!
К чему эти дни? Где нет нас двоих и не будет.
Куда несёт дым? Куда же бегут все эти люди!
К чему эти дни? Где нет нас двоих и не будет.

Завяжи глаза покрепче, не бойся —
Тамбуры вагона о нас ничего не спросят.
Давай говорить о чём-то серьёзном.
Давай этот дым выпустим прямо в воздух.

Источник

ARCHI тексты песен

OAR Cd OuTw

ARCHI тексты песен запись закреплена
ARCHI тексты песен запись закреплена

Ой-ой-ой расскажи мне,что со мной,что со мной?
Моя душа кричит и моя душа поёт.
О тех забытых днях, где родной дом и район
Ой-ой-ой расскажи мне,что со мной,что со мной?
Моя душа кричит и моя душа поёт.
Показать полностью.
О тех забытых днях, где родной дом и район

И даже если далеко всегда вспоминал о доме,спальный район, где моё детство тут на повторе.
Прикинь, пролетали годы,прикинь, менялись моды.
Где первый дым сигарет,где первый запах прихода.
Верил в чудеса,теперь тварью их сам ма.
Там моя душа и только моя правда.
Улицы,района хранят мои тайны,всё что было там,было не случайно
Верил в чудеса,теперь тварью их сам ма.
Там моя душа и только моя правда.
Улицы,района хранят мои тайны,всё что было там,было не случайно

Ой-ой-ой расскажи мне,что со мной,что со мной?
Моя душа кричит и моя душа поёт.
О тех забытых днях, где родной дом и район
Ой-ой-ой расскажи мне,что со мной,что со мной?
Моя душа кричит и моя душа поёт.
О тех забытых днях, где родной дом и район

Я помню всех,мам,кто плюшевый,кто настоящий.
Помню всех,мам,кто приходящий, уходящий.
Моё детство от садика и до шараги.
Помню всех,мам,кого втречал,кого ломали.
Мой район, пьяные дворы оставят память.
Дом воспитал нас так,что не исправить улицу.
Улицы поют и называют бенгер,
Там,где мы зависали,прожигали вместе.

Ой-ой-ой расскажи мне,что со мной,что со мной?
Моя душа кричит и моя душа поёт.
О тех забытых днях, где родной дом и район
Ой-ой-ой расскажи мне,что со мной,что со мной?
Моя душа кричит и моя душа поёт.
О тех забытых днях, где родной дом и район

Читайте также:  Одеяло во множественном числе как будет слово
ARCHI тексты песен
в сообществе обновилась фотография
ARCHI тексты песен
в сообществе обновилась фотография
ARCHI тексты песен запись закреплена

Просто сил уже нет
извини меня мама
Все никак ты хотела
Все быстро и рано
Просто вырос твой сына
Показать полностью.
Не капли, не грамма
Не ругай никогда своего хулигана

Просто жизнь моя мама, как крышы подъездов
Не нуждаюсь никак
Не в каких переездах
Я как раньше тут жил
Я тут дальше и буду
Я всех близких своих никогда не забуду.
Ноги ведут меня по кварталам
Я по дворам, районам и барам
Сына скажи зачем такой пьяный
Мама прошу прости за изъяны
Знаю что больна, как ты скучаешь
Время проходит, а я вспоминаю
Все те ошибки, что позади
Ты говорила вера внутри
Ты так хотела чтобы учился
Сына не против, сына забылся
Я так мечтаю, что б все вернули
Греют теплом, да
Мам твои руки

Просто сил уже нет извини меня мама
Все никак ты хотела
Все быстро и рано
Просто вырос твой сына
Не капли, не грамма
Не ругай никогда своего хулигана
Просто сил уже нет извини меня мама
Все никак ты хотела
Все быстро и рано
Просто вырос твой сына
Не капли, не грамма
Не ругай никогда своего хулигана

Сколько времени ещё
Мне до старости идти
Годы за твоим плечом
Мне давали мудрости
Посмотри, что за окном
Январем все замело
Сколько времени прошло, знаю тебе тяжело

Просто сил уже нет извини меня мама
Все никак ты хотела
Все быстро и рано
Просто вырос твой сына
Не капли, не грамма
Не ругай никогда своего хулигана
Просто сил уже нет извини меня мама
Все никак ты хотела
Все быстро и рано
Просто вырос твой сына
Не капли, не грамма
Не ругай никогда своего хулигана

ARCHI тексты песен запись закреплена

Ты помнишь те вечера на лавочке во дварах,и дым что красил глаза.
Пустая моя голова,девчонка что рядом сидит,да та что сильно пьяна.
О чем тебе говорит?
О том как она плакала.Ее руки разбиты в кровь.Кто-то ее предал вновь.А я на гитаре своей песню играл про любовь.
И лишь об одном вспоминал,о том как мне больно в груди.
Показать полностью.
Зачем у нее ночевал?
Зачем говорил о любви?

Ты просто забудь меня ведь,я только дым в глазах.
Все фотки где вместе мы,сгорают пускай дотла.
Ведомый одной тобой,лишился самой родной,ведь ты променяла все на кошелёк дорогой.
Ты просто забудь меня,ведь я только дым в глазах.
Все фотки где вместе мы, сгорают пускай дотла.

Больной головой фонари ведут домой.
Слышу голос твой,но он уже чужой.
Вдоль по мостовой пьяный под травой снова за тобой,снова за тобой.
Вспоминал те дни, руки твои грели,но ты теперь с другим с другим теперь в постели.
Я по дворам,подъездам от дыма мне так тесно,но он залечит грусть,я больше не вернусь.

Ты просто забудь меня,ведь я только дым в глазах.
Все фотки где вместе мы,сгорают пускай дотла.
Ведомой одной тобой,лишился самой родной, ведь ты променяла все на кошелёк дорогой.
Ты просто забудь меня, ведь я только дым в глазах.
Все фотки где вместе мы,сгорают пускай дотла.

ARCHI тексты песен запись закреплена

А ты мне расскажи по секрету, что в тебе есть дороже монеты, расскажи что тебе лишь для жизни, вот мне лично воды и рассвета
а ты мне расскажи по секрету, что в тебе есть дороже монеты расскажи что тебе лишь для жизни, вот мне лично воды рассвета

А чё ты как в Москве, слышал с клипом отснятым,да не братан все так же на районе и на пятом.
Все те же будни серы,все тот же дым в подъезде, детство давно пропало, все города изъездил.
А чё как пацаны,да пацаны нормально,у них по старому как было все тут не реально,все также по нулям,сели в тачку по газам,тащатся все по тазам если нужно по разам.

Все говорят что выбрался,все говорят звезда,все говорят что Тёма покоряет города.
Вторая дачная Саратов Волга-матушка,останусь молодым,улетают лишь года.
Помнишь не так давно сидел на лавке синий,а Темин голос щас звучит во всех дворах России.
А я все так же с ними,от скольких убегали,а скольких замесили

ты мне расскажи по секрету что в тебе есть дороже монеты, расскажи что тебе лишь для жизни вот мне лично воды и рассвета
А ты мне расскажи по секрету что в тебе есть дороже монеты, расскажи что тебе лишь для жизни,вот мне лично воды и рассвета

Источник

Хорошо!

Время —
вещь
необычайно длинная, —
были времена —
прошли былинные.
Ни былин,
ни эпосов,
ни эпопей.
Телеграммой
лети,
строфа!
Воспаленной губой
припади
и попей
из реки
по имени — «Факт».
Это время гудит
телеграфной струной,
это
сердце
с правдой вдвоем.
Это было
с бойцами,
или страной,
или
в сердце
было
в моем.
Я хочу,
чтобы, с этою
книгой побыв,
из квартирного
мирка
шел опять
на плечах
пулеметной пальбы,
как штыком,
строкой
просверкав.
Чтоб из книги,
через радость глаз,
от свидетеля
счастливого, —
в мускулы
усталые
лилась
строящая
и бунтующая сила.
Этот день
воспевать
никого не наймем.
Мы
распнем
карандаш на листе,
чтобы шелест страниц,
как шелест знамен,
надо лбами
годов
шелестел.

«Кончайте войну!
Довольно!
Будет!
В этом
голодном году —
невмоготу.
Врали:
«народа —
свобода,
вперед,
эпоха,
заря…» —
и зря.
Где
земля,
и где
закон,
чтобы землю
выдать
к лету? —
Нету!
Что же
дают
за февраль,
за работу,
за то,
что с фронтов
не бежишь? —
Шиш.
На шее
кучей Гучковы,черти,
министры, Родзянки…
Мать их за́ ноги!
Власть
к богатым
рыло
воротит —
чего
подчиняться
ей.
Бей!!»
То громом,
то шепотом
этот ропот
сползал
из Керенской
тюрьмы-решета.
В деревни
шел
по травам и тропам,
в заводах
сталью зубов скрежетал.
Чужие
партии
бросали швырком.
— На что им
сбор
болтунов
дался́?! —
И отдавали
большевикам
гроши,
и силы,
и голоса.
До са́мой
мужичьей
земляной башки
докатывалась слава, —
лила́сь
и слы́ла,
что есть
за мужиков
какие-то
«большаки»
— у-у-у!
Сила! —

Царям
дворец построил Растрелли.
Цари рождались,
жили,
старели.
Дворец
не думал
о вертлявом постреле,
не гадал,
что в кровати,
царицам вверенной,
раскинется
какой-то присяжный поверенный.
От орлов,
от власти,
одеял
и кру́жевца
голова
присяжного поверенного
кружится.
Забывши
и классы
и партии,
идет
на дежурную речь.
Глаза
у него бонапартьи
и цвета
защитного
френч.
Слова и слова.
Огнесловая лава.
Болтает
сорокой радостной.
Он сам
опьянен
своею славой
пьяней,
чем сорокаградусной.
Слушайте,
пока не устанете,
как щебечет
иной адъютантик:
«Такие случаи были —
он едет
в автомобиле.
Узнавши,
кто
и который, —
толпа
распрягла моторы!
Взамен
лошадиной силы
сама
на руках носила!»
В аплодисментном
плеске
премьер
проплывает
над Невским,
и дамы,
и дети-пузанчики
кидают
цветы и роза́нчики.
Если ж
с безработы
загрустится
сам
себя
уверенно и быстро
назначает —
то военным,
то юстиции,
то каким-нибудь
еще министром.
И вновь
возвращается,
сказанув,
ворочать дела
и вертеть казну.
Подмахивает подписи
достойно
и старательно.
«Аграрные?
Беспорядки?
Ряд?
Пошлите,
этот,
как его, —
карательный
отряд!
Ленин?
Большевики?
Арестуйте и выловите!
Что?
Не дают?
Не слышу без очков.
Кстати…
об его превосходительстве… Корнилове…
Нельзя ли
сговориться
сюда
казачков.
Их величество?
Знаю.
Ну да.
И руку жал.
Какая ерунда!
Императора?
На воду?
И черную корку?
При чем тут Совет?
Приказываю
туда,
в Лондон,
к королю Георгу».
Пришит к истории,
пронумерован
и скре́плен.
и его
рисуют —
и Бродский и Репин.

Петербургские окна.
Синё и темно.
Город
сном
и покоем скован.
НО
не спит
мадам Кускова.
Любовь
и страсть вернулись к старушке.
Кровать
и мечты
розоватит восток.
Ее
воло̀с
пожелтелые стружки
причудливо
склеил
слезливый восторг.
С чего это
девушка
сохнет и вянет?
Молчит…
но чувство,
видать, велико̀.
Ее
утешает
усастая няня,
видавшая виды, —
Пе Эн Милюков.
«Не спится, няня…
Здесь так душно…
Открой окно
да сядь ко мне».
— Кускова,
что с тобой? —
«Мне скушно…
Поговорим о старине».
— О чем, Кускова?
Я,
бывало,
хранила
в памяти
немало
старинных былей,
небылиц —
и про царей
и про цариц.
И я б,
с моим умишкой хилым, —
короновала б
Михаила.
Чем брать
династию
чужую…
Да ты
не слушаешь меня?! —
«Ах, няня, няня,
я тоскую.
Мне тошно, милая моя.
Я плакать,
я рыдать готова…»
— Господь помилуй
и спаси…
Чего ты хочешь?
Попроси.
Чтобы тебе
на нас
не дуться,
дадим свобод
и конституций…
Дай
окроплю
речей водою
горящий бунт… —
«Я не больна.
Я…
знаешь, няня…
влюблена…»
— Дитя мое,
господь с тобою! —
И Милюков
ее
с мольбой
крестил
профессорской рукой.
— Оставь, Кускова,
в наши лета
любить
задаром
смысла нету. —
«Я влюблена», —
шептала
снова
в ушко
профессору
она.
— Сердечный друг,
ты нездорова. —
«Оставь меня,
я влюблена».
— Кускова,
нервы, —
полечись ты… —
«Ах, няня,
он
такой речистый…
Ах, няня-няня!
няня!
Ах!
Его же ж
носят на руках.
А как поет он
про свободу…
Я с ним хочу, —
не с ним,
так в воду».
Старушка
тычется в подушку,
и только слышно:
«Саша! —
Душка!»
Смахнувши
слезы
рукавом,
взревел усастый нянь:
— В кого?
Да говори ты нараспашку! —
«В Керенского…»
— В какого?
В Сашку? —
И от признания
такого
лицо
расплы́лось
Милюкова.
От счастия
профессор о́жил:
— Ну, это что ж —
одно и то же!
При Николае
и при Саше
мы
сохраним доходы наши. —
Быть может,
на брегах Невы
подобных
дам
видали вы?

Звякая
шпорами
довоенной выковки,
аксельбантами
увешанные до пупов,
говорили —
адъютант
(в «Селекте» на Лиговке)
и штабс-капитан
Попов.
«Господин адъютант,
не возражайте,
не дам, —
скажите,
чего еще
поджидаем мы?
Россию
жиды
продают жидам,
и кадровое
офицерство
уже под жидами!
Вы, конешно,
профессор,
либерал,
но казачество,
пожалуйста,
оставьте в покое.
Например,
мое положенье беря,
это…
черт его знает, что это такое!
Сегодня с денщиком:
ору ему
— эй,
наваксь
щиблетину,
чтоб видеть рыло в ней! —
И конешно —
к матушке,
а он меня
к моей,
к матушке,
к свет
к Елизавете Кирилловне!»
«Нет,
я не за монархию
с коронами,
с орлами,
НО
для социализма
нужен базис.
Сначала демократия,
потом
парламент.
Культура нужна.
А мы —
Азия-с!
Я даже —
социалист.
Но не граблю,
не жгу.
Разве можно сразу?
Конешно, нет!
Постепенно,
понемногу,
по вершочку,
по шажку,
сегодня,
завтра,
через двадцать лет.
А эти?
От Вильгельма кресты да ленты.
В Берлине
выходили
с билетом перронным.
Деньги
штаба —
шпионы и аге́нты.
В Кресты бы
тех,
кто ездит в пломбиро́ванном!»
«С этим согласен,
это конешно,
этой сволочи
мало повешено».
«Ленина,
который
смуту сеет,
председателем,
што ли,
совета министров?
Что ты?!
Рехнулась, старушка Рассея?
Касторки прими!
Поправьсь!
Выздоровь!
Офицерам —
Суворова,
Голенищева-Кутузова
благодаря
политикам ловким
быть
под началом
Бронштейна бескартузого,
какого-то
бесштанного
Лёвки?!
Дудки!
С казачеством
шутки плохи́ —
повыпускаем
им
потроха…»
И все адъютант
— ха да хи —
Попов
— хи да ха. —
«Будьте дважды прокляты
и трижды поколейте!
Господин адъютант,
позвольте ухо:
их
…ревосходительство
…ерал
Каледин,
с Дону,
с плеточкой,
извольте понюхать!
Его превосходительство…
Да разве он один?!
Казачество кубанское,
Днепр,
Дон…»
И всё стаканами —
дон и динь,
и шпорами —
динь и дон.
Капитан
упился, как сова.
Челядь
чайники
бесшумно подавала.
А в конце у Лиговки
другие слова
подымались
из подвалов.
«Я,
товарищи, —
из военной бюры.
Кончили заседание —
то̀ка-то̀ка.
Вот тебе,
к маузеру,
двести бери,
а это —
сто патронов
к винтовкам.
Пока
соглашатели
замазывали рты,
подходит
казатчина
и самокатчина.
Приказано
питерцам
идти на фронты,
а сюда
направляют
с Гатчины.
Вам,
которые
с Выборгской стороны,
вам
заходить
с моста Литейного.
В сумерках,
тоньше
дискантовой струны,
не галдеть
и не делать
заведенья питейного.
Я
за Лашевичем
беру телефон, —
не задушим,
так нас задушат.
Или
возьму телефон,
или вон
из тела
пролетарскую душу.
Сам
приехал,
в пальтишке рваном, —
ходит,
никем не опознан.
Сегодня,
говорит,
подыматься рано.
А послезавтра —
поздно.
Завтра, значит.
Ну, не сдобровать им!
Быть
Кере́нскому
биту и ободрану!
Уж мы
подымем
с царёвой кровати
эту
самую
Александру Федоровну».

Читайте также:  Как понять сколько браков будет по руке у женщин

Эта песня,
перепетая по-своему,
доходила
до глухих крестьян —
и вставали села,
содрогая воем,
по дороге
топоры крестя.
Но-
жи-
чком
на
месте чик
лю-
то-
го
по-
мещика.
Гос-
по-
дин
по-
мещичек,
со-
би-
райте
вещи-ка!
До-
шло
до поры,
вы-
хо-
ди,
босы,
вос-
три
топоры,
подымай косы.
Чем
хуже
моя Нина?!
Ба-
рыни сами.
Тащь
в хату
пианино,
граммофон с часами!
Под-
хо-
ди-
те, орлы!
Будя —
пограбили.
Встречай в колы,
провожай
в грабли!
Дело
Стеньки
с Пугачевым,
разгорайся жарче-ка!
Все
поместья
богачевы
разметем пожарчиком.
Под-
пусть
петуха!
Подымай вилы!
Эх,
не
потухай, —
пет-
тух милый!
Черт
ему
теперь
родня!
Головы —
кочаном.
Пулеметов трескотня
сыпется с тачанок.
«Эх, яблочко,
цвета ясного.
Бей
справа
белаво,
слева краснова».

Этот вихрь,
от мысли до курка,
и постройку,
и пожара дым
прибирала
партия
к рукам,
направляла,
строила в ряды.

Холод большой.
Зима здорова́.
Но блузы
прилипли к потненьким.
Под блузой коммунисты.
Грузят дрова.
На трудовом субботнике.
Мы не уйдем,
хотя
уйти
имеем
все права.
В
наши
вагоны,
на
нашем
пути,
наши грузим
дрова.
Можно
уйти
часа в два, —
но
мы —
уйдем поздно.
Нашим
товарищам наши
дрова нужны:
товарищи мерзнут.
Работа трудна,
работа
томит.
За нее
никаких копеек.
Но мы
работаем,
будто
мы делаем
величайшую эпопею.
Мы будем работать,
все стерпя,
чтоб жизнь,
колёса дней торопя,
бежала
в железном марше
в
наших вагонах,
по нашим степям,
в города
промерзшие
наши
.«Дяденька,
что вы делаете тут,
столько
больших дяде́й?»
— Что?
Социализм:
свободный труд
свободно
собравшихся людей.

Перед нашею
республикой
стоят богатые.
Но как постичь ее?
И вопросам
разнедоуменным
не́т числа:
что это
за нация такая
«социалистичья»,
и что это за
«соци —
алистическое отечество»?
«Мы
восторги ваши
понять бессильны.
Чем восторгаются?
Про что поют?
Какие такие
фрукты-апельсины
растут
в большевицком вашем
раю?
Что вы знали,
кроме хлеба и воды, —
с трудом
перебиваясь
со дня на день?
Такого отечества
такой дым
разве уж
настолько приятен?
За что вы
идете,
если велят —
«воюй»?
Можно
быть
разорванным бо́мбищей,
можно
умереть
за землю за свою,
но как
умирать
за общую?
Приятно
русскому
с русским обняться, —
но у вас
и имя
«Россия»
утеряно.
Что это за
отечество
у забывших об нации?
Какая нация у вас?
Коминтерина?
Жена,
да квартира,
да счет текущий —
вот это —
отечество,
райские кущи.
Ради бы
вот
такого отечества
мы понимали б
и смерть
и молодечество».

Слушайте,
национальный трутень, —
день наш
тем и хорош, что труден.
Эта песня
песней будет
наших бед,
побед,
буден.

Политика —
проста.
Как воды глоток.
Понимают
ощерившие
сытую пасть,
что если
в Россиях
увязнет коготок,
всей
буржуазной птичке —
пропа́сть.
Из «сюртэ́ женера́ль»,
из «инте́ллидженс се́рвис»,
«дефензивы»
и «сигуранцы»
выходит
разная
сволочь и стерва,
шьет
шинели
цвета серого,
бомбы
кладет
в ранцы.
Набились в трюмы,
палубы обсели
на деньги
вербовочного а́гентства.
В Новороссийск
плывут из Марселя,
из Дувра
плывут к Архангельску.
С песней,
с виски,
сыты по-свински.
Килями
вскопаны
воды холодные.
Смотрят
перископами
лодки подводные.
Плывут крейсера,
снаряды соря.
И
миноносцы
с минами носятся.
А
поверх
всех
с пушками
чудовищной длинноты
сверх-
дредноуты.
Разными
газами
воняя гадко,
тучи
пропеллерами выдрав,
с авиаматки
на авиаматку
пе-
ре-
пархивают «гидро».
Послал
капитал
капитанов ученых.
Горло
нащупали
и стискивают.
Ткнешься
в Белое,
ткнешься
в Черное,
в Каспийское,
в Балтийское, —
куда
корабль
ни тычется,
конец
катаниям.
Стоит
морей владычица,
бульдожья
Британия.
Со всех концов
блокады кольцо
и пушки
смотрят в лицо.
— Красным не нравится?!
Им
голодно̀?!
Рыбкой
наедитесь,
пойдя
на дно. —
А кому
на суше
грабить охота,
те
с кораблей
сходили пехотой.
— На море потопим,
на суше
потопаем. —
Чужими
руками
жар гребя,
дым
отечества
пускают
пострелины —
выставляют
впереди
одураченных ребят,
баронов
и князей недорасстрелянных.

Могилы копайте,
гроба копи́те —
Юденича
рати
прут
на Питер.
В обозах
е́ды вку́снятся,
консервы —
пуд.
Танков
гусеницы
на Питер
прут.
От севера
идет
адмирал Колчак,
сибирский
хлеб
сапогом толча.
Рабочим на расстрел,
поповнам на утехи,
с ним идут
голубые чехи.
Траншеи,
машинами выбранные,
саперами
Крым перекопан, —
Врангель
крупнокалиберными
орудует
с Перекопа.
Любят
полковников
сантиментальные леди.
Полковники
любят
поговорить на обеде.
— Я
иду, мол,
(прихлебывает виски),
а на меня
десяток
чудовищ
большевицких.
Раз — одного,
другого —
ррраз, —
кстати,
как дэнди,
и девушку спас. —
Леди,
спросите
у мерина сивого —
он
как Мурманск
разизнасиловал.
Спросите,
как —
Двина-река,
кровью
крашенная,
трупы
вы́тая,
с кладью
страшною
шла
в Ледовитый,
Как храбрецы
расстреливали кучей
коммуниста
одного,
да и тот скручен.
Как офицера́
его величества
бежали
от выстрелов,
берег вычистя.
Как над серыми
хатами
огненные перья
и руки
холёные
туго
у горл.
Но…
«итс э лонг уэй
ту Типерери,
итс э лонг уэй
ту го!»
На первую
республику
рабочих и крестьян,
сверкая
выстрелами,
штыками блестя,
гнали
армии,
флоты катили
богатые мира,
и эти
и те…
Будьте вы прокляты,
прогнившие
королевства и демократии,
со своими
подмоченными
«фратэрнитэ́» и «эгалитэ́»!
Свинцовый
льется
на нас
кипяток.
Одни мы —
и спрятаться негде.
«Янки
дудль
кип ит об,
Янки дудль дэнди».
Посреди
винтовок
и орудий голосища
Москва —
островком,
и мы на островке.
Мы —
голодные,
мы —
нищие,
с Лениным в башке
и с наганом в руке.

Несется
жизнь,
овеевая,
проста,
суха.
Живу
в домах Стахеева я,
теперь
Веэсэнха.
Свезли,
винтовкой звякая,
богатых
и кассы.
Теперь здесь
всякие
и люди
и классы.
Зимой
в печурку-пчелку
суют
тома шекспирьи.
Зубами
щелкают, —
картошка —
пир им.
А летом
слушают асфальт
с копейками
в окне:
— Трансваль,
Трансваль,
страна моя,
ты вся
горишь
в огне! —
Я в этом
каменном
котле
варюсь,
и эта жизнь —
и бег, и бой,
и сон,
и тлен —
в домовьи
этажи
отражена
от пят
до лба,
грозою
омываемая,
как отражается
толпа
идущими
трамваями.
В пальбу
присев
на корточки,
в покой
глазами к форточке,
чтоб было
видней,
я
в комнатенке-лодочке
проплыл
три тыщи дней.

Ходят
спекулянты
вокруг Главтопа.
Обнимут,
зацелуют,
убьют за руп.
Секретарши
ответственные
валенками топают.
За хлебными
карточками
стоят лесорубы.
Много
дела,
мало
горя им,
фунт
— целый! —
первой категории.
Рубят,
липовый
чай
выкушав.
— Мы
не Филипповы,
мы —
привыкши.
Будет обед,
будет
ужин, —
белых бы
вон
отбить от ворот.
Есть захотелось,
пояс —
потуже,
в руки винтовку
и
на фронт. —
А
мимо —
незаменимый.
Стуча
сапогом,
идет за пайком —
Правление
выдало
урюк
и повидло.
Богатые —
ловче,
едят
у Зунделовича.
Ни щей,
ни каш —
бифштекс
с бульоном,
хлеб
ваш,
полтора миллиона.
Ученому
хуже:
фосфор
нужен,
масло
на блюдце.
Но,
как на́зло,
есть революция,
а нету
масла.
Они
научные.
Напишут,
вылечат.
Мандат, собственноручный,
Анатоль Васильича.
Где
хлеб
да мяса́,
придут
на час к вам.
Читает
комиссар
мандат Луначарского:
«Так…
сахар…
так…
жирок вам.
Дров…
березовых…
посуше поленья…
и шубу
широкого
потребленья.
Я вас,
товарищ,
спрашиваю в упор.
Хотите —
берите
головной убор.
Приходит
каждый
с разной блажью.
Берите
пока што
ногу
лошажью!»
Мех
на глаза,
как баба-яга,
идут
назад
на трех ногах.

Двенадцать
квадратных аршин жилья.
Четверо
в помещении —
Лиля,
Ося,
я
и собака
Щеник.
Шапчонку
взял
оборванную
и вытащил салазки.
— Куда идешь? —
В уборную
иду.
На Ярославский.
Как парус,
шуба
на весу,
воняет
козлом она.
В санях
полено везу,
забрал
забор разломанный
Полено —
тушею,
тверже камня.
Как будто
вспухшее
колено
великанье.
Вхожу
с бревном в обнимку.
Запотел,
вымок.
Важно
и чинно
строгаю перочинным.
Нож —
ржа.
Режу.
Радуюсь.
В голове
жар
подымает градус.
Зацветают луга,
май
поет
в уши —
это
тянется угар
из-под черных вьюшек.
Четверо сосулек
свернулись,
уснули.
Приходят
люди,
ходят,
будят.
Добудились еле —
с углей
угорели.
В окно —
сугроб.
Глядит горбат.
Не вымерзли покамест?
Морозы
в ночь
идут, скрипят
снегами-сапогами.
Небосвод,
наклонившийся
на комнату мою,
морем
заката
обли́т.
По розовой
глади
мо́ря,
на юг —
тучи-корабли.
За гладь,
за розовую,
бросать якоря,
туда,
где березовые
дрова
горят.
Я
много
в теплых странах плутал.
Но только
в этой зиме
понятной
стала
мне
теплота
любовей,
дружб
и семей.
Лишь лежа
в такую вот гололедь,
зубами
вместе
проляскав —
поймешь:
нельзя
на людей жалеть
ни одеяло,
ни ласку.
Землю,
где воздух,
как сладкий морс,
бросишь
и мчишь, колеся, —
но землю,
с которою
вместе мерз,
вовек
разлюбить нельзя.

Скрыла
та зима,
худа и строга,
всех,
кто на́век
ушел ко сну.
Где уж тут словам!
И в этих
строках
боли
волжской
я не коснусь.
Я
дни беру
из ряда дней,
что с тыщей
дней
в родне.
Из серой
полосы
деньки,
их гнали
годы —
водники —
не очень
сытенькие,
не очень
голодненькие.
Если
я
чего написал,
если
чего
сказал —
тому виной
глаза-небеса,
любимой
моей
глаза.
Круглые
да карие,
горячие
до гари.
Телефон
взбесился шалый,
в ухо
грохнул обухом:
карие
глазища
сжала
голода
опухоль.
Врач наболтал —
чтоб глаза
глазели,
нужна
теплота,
нужна
зелень.
Не домой,
не на суп,
а к любимой
в гости,
две
морковинки
несу
за зеленый хвостик.
Я
много дарил
конфект да букетов,
но больше
всех
дорогих даров
я помню
морковь драгоценную эту
и пол-
полена
березовых дров.
Мокрые,
тощие
под мышкой
дровинки,
чуть
потолще
средней бровинки.
Вспухли щеки.
Глазки —
щелки.
Зелень
и ласки
вы́ходили глазки.
Больше
блюдца,
смотрят
революцию.
Мне
легше, чем всем, —
я
Маяковский.
Сижу
и ем
кусок
конский.
Скрип —
дверь,
плача.
Сестра
младшая.
— Здравствуй, Володя!
— Здравствуй, Оля!
— Завтра новогодие —
нет ли
соли? —
Делю,
в ладонях вешаю
щепотку
отсыревшую.
Одолевая
снег
и страх,
скользит сестра,
идет сестра,
бредет
трехверстной Преснею
солить
картошку пресную.
Рядом
мороз
шел
и рос.
Затевал
щекотку —
отдай
щепотку.
Пришла,
а соль
не ва́лится —
примерзла
к пальцам.
За стенкой
шарк:
«Иди,
жена,
продай
пиджак,
купи
пшена».
Окно, —
с него
идут
снега,
мягка
снегов
тиха
нога.
Бела,
гола
столиц
скала.
Прилип
к скале
лесов
скелет.
И вот
из-за леса
небу в шаль
вползает
солнца
вша.
Декабрьский
рассвет,
изможденный
и поздний,
встает
над Москвой
горячкой тифозной.
Ушли
тучи
к странам
тучным.
За тучей
берегом
лежит
Америка.
Лежала,
лакала
кофе,
какао.
В лицо вам,
толще
свиных причуд,
круглей
ресторанных блюд,
из нищей
нашей
земли
кричу:
Я
землю
эту
люблю.
Можно
забыть,
где и когда
пузы растил
и зобы,
но землю,
с которой
вдвоем голодал, —
нельзя
никогда
забыть!

Читайте также:  Как хорошо что есть дочь похожая на папу точь

Мне
рассказывал
тихий еврей,
Павел Ильич Лавут:
«Только что
вышел я
из дверей,
вижу —
они плывут…»
Бегут
по Севастополю
к дымящим пароходам.
За де́нь
подметок стопали,
как за́ год похода.
На рейде
транспорты
и транспорточки,
драки,
крики,
ругня,
мотня, —
бегут
добровольцы,
задрав порточки, —
чистая публика
и солдатня.
У кого —
канарейка,
у кого —
роялина,
кто со шкафом,
кто
с утюгом.
Кадеты —
на что уж
люди лояльные —
толкались локтями,
крыли матюгом.
Забыли приличия,
бросили моду,
кто —
без юбки,
а кто —
без носков.
Бьет
мужчина
даму
в морду,
солдат
полковника
сбивает с мостков.
Наши наседали,
крыли по трапам,
кашей
грузился
последний эшелон.
Хлопнув
дверью,
сухой, как рапорт,
из штаба
опустевшего
вышел он.
Глядя
на́ ноги,
шагом
резким
шел
Врангель
в черной черкеске.
Город бросили.
На молу —
го̀ло.
Лодка
шестивёсельная
стоит
у мола.
И над белым тленом,
как от пули падающий,
на оба
колена
упал главнокомандующий.
Трижды
землю
поцеловавши,
трижды
город
перекрестил.
Под пули
в лодку прыгнул…
— Ваше
превосходительство,
грести? —
— Грести! —
Убрали весло.
Мотор
заторкал.
Пошла
весело́
к «Алмазу»
моторка.
Пулей
пролетела
штандартная яхта.
А в транспортах-галошинах
далеко,
сзади,
тащились
оторванные
от станка и пахот,
узлов
полтораста
накручивая за́ день.
От родины
в лапы турецкой полиции,
к туркам в дыру,
в Дарданеллы узкие,
плыли завтрашние галлиполийцы,
плыли
вчерашние русские.
Впе-
реди
година на године.
Каждого
трясись,
который в каске.
Будешь
доить
коров в Аргентине,
будешь
мереть
по ямам африканским.
Чужие
волны
качали транспорты,
флаги
с полумесяцем
бросались в очи,
и с транспортов
за яхтой
гналось —
«Аспиды,
сперли казну
и удрали, сволочи».
Уже
экипажам
оберегаться
пули
шальной
надо.
Два
миноносца-американца
стояли
на рейде
рядом.
Адмирал
трубой обвел
стреляющих
гор
край:
— Ол
райт. —
И ушли
в хвосте отступающих свор, —
орудия на город,
курс на Босфор.
В духовках солнца
горы́
жарко̀е.
Воздух
цветы рассиропили.
Наши
с песней
идут от Джанкоя,
сыпятся
с Симферополя.
Перебивая
пуль разговор,
знаменами
бой
овевая,
с красными
вместе
спускается с гор
песня
боевая.
Не гнулась,
когда
пулеметом крошило,
вставала,
бесстрашная,
в дожде-свинце:
«И с нами
Ворошилов,
первый красный офицер».
Слушают
пушки,
морские ведьмы,
у-
ле-
петывая
во винты во все,
как сыпется
с гор
— «готовы умереть мы
за Эс Эс Эс Эр!» —
Начштаба
морщит лоб.
Пальцы
корявой руки
буквы
непослушные гнут:
«Врангель
оп-
раки-
нут
в море.
Пленных нет».
Покамест —
точка
и телеграмме
и войне.
Вспомнили —
недопахано,
недожато у кого,
у кого
доменные
топки да зо́ри.
И пошли,
отирая пот рукавом,
расставив
на вышках
дозоры.

Хвалить
не заставят
ни долг,
ни стих
всего,
что делаем мы.
Я
пол-отечества мог бы
снести,
а пол —
отстроить, умыв.
Я с теми,
кто вышел
строить
и месть
в сплошной
лихорадке
буден.
Отечество
славлю,
которое есть,
но трижды —
которое будет.
Я
планов наших
люблю громадьё,
размаха
шаги саженьи.
Я радуюсь
маршу,
которым идем
в работу
и в сраженья.
Я вижу —
где сор сегодня гниет,
где только земля простая —
на сажень вижу,
из-под нее
коммуны
дома
прорастают.
И меркнет
доверье
к природным дарам
с унылым
пудом сенца́,
и поворачиваются
к тракторам
крестьян
заскорузлые сердца.
И планы,
что раньше
на станциях лбов
задерживал
нищенства тормоз,
сегодня
встают
из дня голубого,
железом
и камнем формясь.
И я,
как весну человечества,
рожденную
в трудах и в бою,
пою
мое отечество,
республику мою!

На девять
сюда
октябрей и маёв,
под красными
флагами
праздничных шествий,
носил
с миллионами
сердце мое,
уверен
и весел,
горд
и торжествен.
Сюда,
под траур
и плеск чернофлажий,
пока
убитого
кровь горяча,
бежал,
от тревоги,
на выстрелы вражьи,
молчать
и мрачнеть,
кричать
и рычать.
Я
здесь
бывал
в барабанах стучащих
и в мертвом
холоде слез и льдин,
а чаще еще —
просто
один.
Солдаты башен
стражей стоят,
подняв
свои
островерхие шлемы,
и, злобу
в башках куполов
тая,
притворствуют
церкви,
монашьи шельмы.
Ночь —
и на головы нам
луна.
Она
идет
оттуда откуда-то…
оттуда,
где
Совнарком и ЦИК,
Кремля
кусок
от ночи откутав,
переползает
через зубцы.
Вползает
на гладкий
валун,
на секунду
склоняет
голову,
и вновь
голова-лунь
уносится
с камня
голого.
Место лобное —
для голов
ужасно неудобное.
И лунным
пламенем
озарена мне
площадь
в сияньи,
в яви
в денной…
Стена —
и женщина со знаменем
склонилась
над теми,
кто лег под стеной.
Облил
булыжники
лунный никель,
штыки
от луны
и тверже
и злей,
и,
как нагроможденные книги, —
его
мавзолей.
Но в эту
дверь
никакая тоска
не втянет
меня,
черна и вязка́, —
души́
не смущу
мертвизной, —
он бьется,
как бился
в сердцах
и висках,
живой
человечьей весной.
Но могилы
не пускают, —
и меня
останавливают имена.
Читаю угрюмо:
«товарищ Красин».
И вижу —
Париж
и из окон До́рио…
И Красин
едет,
сед и прекрасен,
сквозь радость рабочих,
шумящую морево.
Вот с этим
виделся,
чуть не за час.
Смеялся.
Снимался около…
И падает
Войков,
кровью сочась, —
и кровью
газета
намокла.
За ним
предо мной
на мгновенье короткое
такой,
с каким
портретами сжи́лись, —
в шинели измятой,
с острой бородкой,
прошел
человек,
железен и жилист.
Юноше,
обдумывающему
житье,
решающему —
сделать бы жизнь с кого,
скажу
не задумываясь —
«Делай ее
с товарища
Дзержинского».
Кто костьми,
кто пеплом
стенам под стопу
улеглись…
А то
и пепла нет.
От трудов,
от каторг
и от пуль,
и никто
почти —
от долгих лет.
И чудится мне,
что на красном погосте
товарищей
мучит
тревоги отрава.
По пеплам идет,
сочится по кости,
выходит
на свет
по цветам
и по травам.
И травы
с цветами
шуршат в беспокойстве.
— Скажите —
вы здесь?
Скажите —
не сдали?
Идут ли вперед?
Не стоят ли? —
Скажите.
Достроит
коммуну
из света и стали
республики
вашей
сегодняшний житель? —
Тише, товарищи, спите…
Ваша
подросток-страна
с каждой
весной
ослепительней,
крепнет,
сильна и стройна.
И снова
шорох
в пепельной вазе,
лепечут
венки
языками лент:
— А в ихних
черных
Европах и Азиях
боязнь,
дремота и цепи? —
Нет!
В мире
насилья и денег,
тюрем
и петель витья —
ваши
великие тени
ходят,
будя
и ведя.
— А вас
не тянет
всевластная тина?
Чиновность
в мозгах
паутину не сви́ла?
Скажите —
цела?
Скажите —
едина?
Готова ли
к бою
партийная сила? —
Спите,
товарищи, тише…
Кто
ваш покой отберет?
Встанем,
штыки ощетинивши,
с первым
приказом:
«Вперед!»

Я
земной шар
чуть не весь
обошел, —
и жизнь
хороша,
и жить
хорошо.
А в нашей буче,
боевой, кипучей, —
и того лучше.
Вьется
улица-змея.
Дома
вдоль змеи.
Улица —
моя.
Дома —
мои.
Окна
разинув,
стоят
магазины.
В окнах
продукты:
вина,
фрукты.
От мух
кисея.
Сыры
не засижены.
Лампы
сияют.
«Цены
снижены».
Стала
оперяться
моя
кооперация.
Бьем
грошом.
Очень хорошо.
Грудью
у витринных
книжных груд
Моя
фамилия
в поэтической рубрике
Радуюсь я —
это
мой труд
вливается
в труд
моей республики.
Пыль
взбили
шиной губатой —
в моем
автомобиле
мои
депутаты.
В красное здание
на заседание.
Сидите,
не совейте
в моем
Моссовете.
Розовые лица.
Рево̀львер
желт.
Моя
милиция
меня
бережет.
Жезлом
правит,
чтоб вправо
шел.
Пойду
направо.
Очень хорошо.
Надо мною
небо.
Синий
шелк!
Никогда
не было
так
хорошо!
Тучи —
кочки
переплыли летчики.
Это
летчики мои.
Встал,
словно дерево, я.
Всыпят,
как пойдут в бои,
по число
по первое.
В газету
глаза:
молодцы — ве́нцы!
Буржуя́м
под зад
наддают
коленцем.
Суд
жгут.
Зер
гут.
Идет
пожар
сквозь бумажный шорох.
Прокуроры
дрожат.
Как хорошо!
Пестрит
передовица
угроз паршой.
Чтоб им подавиться.
Грозят?
Хорошо.
Полки
идут
у меня на виду.
Барабану
в бока
бьют
войска.
Нога
крепка,
голова
высока.
Пушки
ввозятся, —
идут
краснозвездцы.
Приспособил
к маршу
такт ноги:
вра-
ги
ва-
ши —
мо-
и
вра-
ги.
Лезут?
Хорошо.
Сотрем
в порошок.
Дымовой
дых
тяг.
Воздуха́ береги.
Пых-дых,
пых-
тят
мои фабрики.
Пыши,
машина,
шибче-ка,
вовек чтоб
не смолкла, —
побольше
ситчика
моим
комсомолкам.
Ветер
подул
в соседнем саду.
В ду-
хах
про-
шел.
Как хо-
рошо!
За городом —
поле,
В полях —
деревеньки.
В деревнях —
крестьяне.
Бороды
веники.
Сидят
папаши.
Каждый
хитр.
Землю попашет,
попишет
стихи.
Что ни хутор,
от ранних утр
работа люба́.
Сеют,
пекут
мне
хлеба́.
Доят,
пашут,
ловят рыбицу.
Республика наша
строится,
дыбится.
Другим
странам
по̀ сто.
История —
пастью гроба.
А моя
страна —
подросток, —
твори,
выдумывай,
пробуй!
Радость прет.
Не для вас
уделить ли нам?!
Жизнь прекрасна
и
удивительна.
Лет до ста́
расти
нам
без старости.
Год от года
расти
нашей бодрости.
Славьте,
молот
и стих,
землю молодости.

Источник

Adblock
detector