Я не был на фронте но знаю как пули над ухом свистят

Стихи Анатолия Молчанова

Приказано выжить 4.8 (5)

Баллада о кукле 5 (1)

Груз драгоценный баржа принимала —
Дети блокады садились в неё.
Лица недетские цвета крахмала,
В сердце горе своё.
Девочка куклу к груди прижимала.
Старый буксир отошёл от причала,
К дальней Кобоне баржу потянул.
Ладога нежно детишек качала,
Спрятав на время большую волну.
Девочка, куклу обняв, задремала.
Чёрная тень по воде пробежала,
Два «Мессершмита» сорвались в пике.
Бомбы, оскалив взрывателей жала,
Злобно завыли в смертельном броске.
Девочка куклу сильнее прижала…
Взрывом баржу разорвало и смяло.
Ладога вдруг распахнулась до дна
И поглотила и старых, и малых.
Выплыла только лишь кукла одна,
Та, что девчушка к груди прижимала…
Ветер минувшего память колышет,
В странных виденьях тревожит во сне.
Сняться мне часто большие глазищи
Тех, кто остался на ладожском дне.
Снится, как в тёмной, сырой глубине
Девочка куклу уплывшую ищет.

Я не был на фронте, но знаю 5 (3)

Я не был на фронте, но знаю
Как пули над ухом свистят,
Когда диверсанты стреляют
В следящих за ними ребят,
Как пули рвут детское тело
И кровь алым гейзером бьёт…
Забыть бы всё это хотелось,
Да ноющий шрам не даёт.

Я не был на фронте, но знаю
Тяжелый грунт братских могил.
Он, павших друзей накрывая,
И наши сердца придавил.
Как стонет земля ледяная,
Когда аммонала заряд
могилы готовит, я знаю,
Мы знаем с тобой, Ленинград.

Цветок Жизни 5 (1)

По Дороге Жизни — сглаженной, спрямлённой,
Залитой асфальтом — мчит машин поток.
Слева, на кургане, к солнцу устремлённый
Их встречает белый каменный Цветок.

Памятью нетленной о блокадных детях
На земле священной он навек взращен,
И к сердцам горячим всех детей на свете
Он призывом к Дружбе, к Миру обращён.

Тормозни, водитель! Задержитесь, люди!
Подойдите ближе, головы склоня.
Вспомните о тех, кто взрослыми не будет,
Тех, кто детским сердцем город заслонял.

У Дороги Жизни шепчутся берёзы,
Седины лохматит дерзкий ветерок.
Не стыдитесь, люди, и не прячьте слезы,
Плачет вместе с вами каменный Цветок.

Сколько их погибло — юных ленинградцев?
Сколько не услышит грома мирных гроз?
Мы сжимаем зубы, чтоб не разрыдаться.
Чтобы всех оплакать, нам не хватит слёз.

Их похоронили в братские могилы.
Был обряд блокадный, как война, жесток.
И цветов тогда мы им не приносили.
Пусть теперь в их память здесь цветёт Цветок.

Он пророс сквозь камни, что сильней столетий,
Поднял выше леса белый лепесток.
Всей земле Российской, всей земной планете
Виден этот белый каменный Цветок.

Памяти ленинградских детей, погибших на станции Лычково 5 (2)

Есть места на земле, чьи названия, словно оковы,
Держат в памяти то, что осталось в печальной дали.
Вот таким местом скорби и братства нам стало Лычково —
Небольшое село на краю новгородской земли.

Здесь в июльский безоблачный день сорок первого года
Враг, нагрянув с небес, разбомбил пассажирский состав —
Целый поезд детей Ленинграда, двенадцать вагонов,
Тех, что город хотел уберечь в этих тихих местах.

Кто же мог в Ленинграде в тревожном июне представить,
Что фашисты так быстро окажутся в той стороне?
Что детей отправляют не в тыл, а навстречу войне?
И над их поездами нависнут машины с крестами.

Им в прицел было видно, что там не солдаты, не пушки,
Только дети бегут от вагонов — десятки детей.
Но пилоты спокойно и точно бомбили теплушки,
Ухмыляясь злорадной арийской усмешкой своей.

И метались по станции в страхе мальчишки, девчонки,
И зловеще чернели над ними на крыльях кресты,
И мелькали средь пламени платьица и рубашонки,
И кровавились детскою плотью земля и кусты.

Глохли крики и плач в рёве, грохоте, «юнкерсов» гуде,
Кто-то, сам погибая, пытался другого спасти…
Мы трагедию эту во веки веков не забудем.
И фашистских пилотов-убийц никогда не простим.

Разве можно забыть, как детей по частям собирали,
Чтобы в братской могиле, как павших солдат, схоронить?
Как над ней, не стыдясь, не стесняясь, мужчины рыдали
И клялись отомстить… Разве можно всё это простить!

На Руси нету горя чужого, беды посторонней,
И беду ленинградцев лычковцы считали своей.
Да кого же убийство детей беззащитных не тронет?
Нету боли страшнее, чем видеть страданья детей.

Вечным сном спят в Лычкове на кладбище в скромной могиле
Ленинградские дети — далёко от дома и мам.
Но лычковские женщины им матерей заменили,
Отдавая заботы тепло их остывшим телам,

Убирая могилу невинных страдальцев цветами,
Горько плача над ними в дни скорби и славы страны,
И храня всем селом дорогую и горькую память
О совсем незнакомых, безвестных, но всё же родных.

И воздвигли в Лычкове на площади, возле вокзала,
Скорбный памятник детям, погибшим в проклятой войне:
Перед рваною глыбою — девочка, словно средь взрывов, в огне,
В смертном ужасе к сердцу дрожащую руку прижала…

Говорят, при отливе её капля бронзы слезой побежала
И осталась на левой щеке — до скончания дней.

А по рельсам бегут поезда. Остановка — Лычково.
Пассажиры спешат поглядеть монумент, расспросить,
Врезать в сердце своё страшной повести каждое слово,
Чтобы лычковскую боль всей страной не забыть, не простить.

Тихвин, 14 октября 1941 года 3.8 (4)

Они были уже далеко от блокады —
Вывозимые в тыл ленинградские дети.
Где-то там, позади, артобстрелов раскаты,
Вой сирен, стук зениток в прожекторном свете,

Надоевшие бомбоубежищ подвалы,
Затемненных домов неживые громады,
Шёпот мам на тревожном перроне вокзала:
«Будет всё хорошо, и бояться не надо. »

А потом путь по Ладоге, штормом объятой,
Волны, словно таран, били в баржи с разгона.
Наконец, твёрдый берег — уже за блокадой!
И опять пересадка, и снова в вагоны.

Они были уже далеко от блокады,
Всё спокойней дышалось спасаемым детям,
И стучали колёса: «Бояться не надо!
Бояться не надо! Мы едем! Мы едем!»

Поезд встал, отдуваясь, на станции Тихвин.
Паровоз отцепился, поехал пить воду.
Всё вокруг, как во сне, было мирным и тихим…
Только вдруг крик протяжный за окнами: «Воздух!»

«Что случилось?» — «Налёт. Выходите быстрее. » —
«Как налёт? Но ведь мы же далёко от фронта… » —
«Выводите детей из вагонов скорее. »
А фашист уже груз сыпанул с разворота.

Читайте также:  Как нарисовать опыт доказывающий что в почве есть воздух

И опять свист и вой души детские рвали,
Словно дома, в кошмарной тревог круговерти.
Но сейчас дети были не в прочном подвале,
А совсем беззащитны, открыты для смерти.

Взрывы встали стеной в стороне, за домами.
Радость робко прорвалась сквозь страх: «Мимо! Мимо!»
И душа вновь припала к надежде, как к маме —
Ведь она где-то рядом, неслышно, незримо…

А над станцией снова свистит, воет, давит,
Бомбы к детям всё ближе, не зная пощады.
Они рвутся уже прямо в детском составе.
«Мама. Ты говорила: бояться не надо. »

Есть на тихвинском кладбище, старом, зелёном,
Место памяти павших героев сражений.
Здесь в дни воинской славы склоняют знамёна,
Рвёт минуту молчанья салют оружейный.

А в другой стороне в скромной братской могиле
Спят погибшие здесь ленинградские дети.
И цветы говорят, что о них не забыли,
Что мы плачем о них даже в новом столетье.

Помолчим возле них, стиснув зубы упрямо,
Перечтём вновь и вновь скорбный текст обелиска,
И почудятся вдруг голоса: «Мама! Мама!
Приезжай, забери нас отсюда! Мы близко. »

Источник

Я не был на фронте но знаю как пули над ухом свистят

hY8S vy2NKGHf Q2ydDSJjTGgBNuZ0orB68YzLLqhJIfWUWkg2wlaKH0aDclkQ3wC04soQQX

***
Я не был на фронте, но знаю
Как пули над ухом свистят,
Когда диверсанты стреляют
В следящих за ними ребят.

Как пули рвут детское тело
И кровь алым гейзером бьёт.
Забыть бы всё это хотелось,
Да ноющий шрам не даёт.

Оглохший, в дымящейся куртке,
Разбивший лицо о панель,
Я всё же был жив, а от Юрки
Остался лишь только портфель.

Я не был на фронте, но знаю
Тяжелый грунт братских могил.
Он, павших друзей накрывая,
И наши сердца придавил.

Как стонет земля ледяная,
Когда аммонала заряд
Могилы готовит, я знаю.
Мы знаем с тобой, Ленинград.

hY8S vy2NKGHf Q2ydDSJjTGgBNuZ0orB68YzLLqhJIfWUWkg2wlaKH0aDclkQ3wC04soQQX

***
Чёрное дуло
блокадной ночи.
Холодно, холодно,
холодно очень.

Вставлена вместо стекла
картонка.
Вместо соседнего дома
– воронка.

Поздно. А мамы всё нет
отчего-то.
Еле живая ушла
на работу.

Есть очень хочется.
Страшно.Темно.
Умер братишка мой.
Утром. Давно.

Вышла вода.
Не дойти до реки.
Очень устал.
Сил уже никаких.

Ниточка жизни
натянута тонко.
А на столе –
на отца похоронка.

hY8S vy2NKGHf Q2ydDSJjTGgBNuZ0orB68YzLLqhJIfWUWkg2wlaKH0aDclkQ3wC04soQQX

Он музыке учился, он старался.
Любил ловить зеленый круглый мяч.
И вот лежал — и застонать боялся.
Он знал уже: в бою постыден плач.

Лежал тихонько на солдатской койке,
обрубки рук вдоль тела протянув.
О, детская немыслимая стойкость!
Проклятье разжигающим войну!

Проклятье тем, кто там, за океаном,
за бомбовозом строит бомбовоз,
и ждет невыплаканных детских слез,
и детям мира вновь готовит раны.

О, сколько их, безногих и безруких!
Как гулко в черствую кору земли,
не походя на все земные звуки,
стучат коротенькие костыли.

И я хочу, чтоб, не простив обиды,
везде, где люди защищают мир,
являлись маленькие инвалиды,
как равные с храбрейшими людьми.

Пусть ветеран, которому от роду
двенадцать лет, когда замрут вокруг,
за прочный мир, за счастие народов
подымет ввысь обрубки детских рук.

Пусть уличит истерзанное детство
тех, кто войну готовит,— навсегда,
чтоб некуда им больше было деться
от нашего грядущего суда.

hY8S vy2NKGHf Q2ydDSJjTGgBNuZ0orB68YzLLqhJIfWUWkg2wlaKH0aDclkQ3wC04soQQX

Опять балтийский ветер резкий
В тревожных сумерках подул.
Я в поздний час иду на Невский
На встречу с памятью иду.

Как в дни войны, под вой метели
Предупредит меня стена:
«При артобстреле, при артобстреле
Опасна эта сторона!»

Я громобойные раскаты
Опять услышу над Невой.
Как будто вновь в кольце блокады
Суровый город фронтовой.

Не только в будни, но и в праздник
Стучится в сердце память к нам
У входа в школу первоклассник
Читает надпись по слогам.

А мы в глаза войны глядели,
Нам до сих пор кричит стена:
«При артобстреле, при артобстреле
Опасна эта сторона!»

(Валерий Александрович Шумилин)

hY8S vy2NKGHf Q2ydDSJjTGgBNuZ0orB68YzLLqhJIfWUWkg2wlaKH0aDclkQ3wC04soQQX

***
Меня опять видение
Преследует сурово:
Я вижу город Ленина
Зимой сорок второго.

По ледяным ступеням
Средь стариков и женщин
Девятилетней тенью
Скольжу в бомбоубежище.

Всё помню почему-то
В местах, где раньше не был,
Я маму с жидким супом
И горсткой крошек хлеба.

Как вёз её на санках
Фонтанкой, замерзая,
А руки мамы в ранках,
И снег на них не тает.

Я залпы пушки слышу
Над старым Летним садом.
Была в игрушках книжка
С названием «Блокада»

pdbrj 23x9ywFlsPm8dldb8jpPNgRF2l12uW6BAVV4z1oynikUYPttu31F CSo qSQuU0lPKwMKrcDhgzhu7yHD

***
Мы пойдём с тобой сегодня, дочка.
Не забудь игрушки с собой взять.
Купим по дороге мы цветочки.
Много что хочу тебе сказать.

Мы придём с тобой на остров Декабристов,
Там, где кладбище Немецкое стоит,
По дорожке мы пройдём тенистой,
Средь крестов старинных, склепов и могил.

Положи игрушки на могилку, дочка,
И давай с тобою молча постоим.
Пусть вам солнце светит дни и ночи,
И не будет в мире вот таких могил.

pdbrj 23x9ywFlsPm8dldb8jpPNgRF2l12uW6BAVV4z1oynikUYPttu31F CSo qSQuU0lPKwMKrcDhgzhu7yHD

На Дороге Жизни, русские берёзы,
Помнят Ленинградцев и роняют слёзы.

J4fndV2sb0mYWlWtn6jo5NvG9ezYHtSa TJ13Lk0GiutSUYBUxY8q 8xSlb66OayyIAfJ3JOtNHb18a urwaiDn8

ВОСПОМИНАНИЯ БЛОКАДНОГО ДЕТСТВА

С каждым днем ослабевая,
Я ходить уж не могла,
Но беды не сознавала,
Я ведь маленькой была.
И от голода страдая,
Нервы близких не щадя,
Постоянно есть просила,
Я ведь маленькой была.

С черного круга
На белой стене
стук метронома
Запомнился мне.
Птицей тревоги
Он в сердце моем
С памятью детства
Навеки сроднен.

Грохот снарядов
И выстрелов шквал,
Но не бежали
мы в темный подвал.
Сил уже нет
Чтоб куда то бежать,
Тихо, чуть слышно
Молится мать:

Господи Боже!
Ты мне помоги,
Сразу убей
Или жизнь сбереги.
Нет ведь страшнее
Для всех матерей
Видеть глаза
Их голодных детей.

Лютые морозы,
в доме кран замерз,
Выносить страданья
не хватает слез.
В очередь за хлебом
вновь пришла пора,
Силы собирает
мать моя с утра.
Отоварить карточки,
хлебушка достать,
Валенки и ватник
надевает мать.
На ноги распухшие
их надев с трудом,
Не будя дочурку,
покидает дом.
Лестницей без света
ее не испугать,
Есть на то перила,
чтобы не упасть.
В темном переулке
холодно стоять,
Но смерти равносильно
очередь терять.
Город не сдается,
город не сдадут,
Где такие женщины
в городе живут.

Гиря, отмеряя
на весах стоит.
Продавщица режет
хлеба на двоих.
Бережно кусочек
мать с весов берет,
Маленький довесок
не бросает в рот.
В дом шестиэтажный
вновь она идет,
Разбудить дочурку,
что довеска ждет.
Смолкла уж сирена,
снова тишина.
Солнца луч играет
шторами окна.
Девочка проснулась,
хлебушек берет,
Еще один блокадный
день переживет.
В страшной веренице
тех блокадный дней
Каждый день был подвигом
мамочки моей.

ДЕВЯТЬСОТ БЛОКАДНЫХ ДНЕЙ

Девятьсот блокадных
И голодных дней
Мы верили в победу
Родины своей.
Взрослые и дети,
Кто в то время жил,
Победою над смертью
Подвиг свой вершил.

Кто то рыл окопы,
Кто то воевал,
Кто-то на заводе
У станка стоял.
Если кто то падал,
То другой вставал,
Детскою рукою
Он станок включал.

Были все на равных
В условиях войны.
Бессмертен подвиг давний
Блокадной той поры.
В стойкость Ленинграда
Верила страна,
Шла «дорогой Жизни»
К городу она.

Читайте также:  Как разговаривать чтобы не было видно верхних зубов

Источник

Я не был на фронте но знаю как пули над ухом свистят

31 декабря 1941 года Lenta

Блокада Ленинграда Lenta

..Весь Ленинград, как на ладони,
С Горы Вороньей виден был.
И немец бил
С Горы Вороньей.
Из дальнобойной «берты» бил.

Прислуга
В землю «берту» врыла,
Между корней,
Между камней.

И, поворачивая рыло,
Отсюда «берта» била.
Била
Все девятьсот блокадных дней.
(М. Дудин)

Я не был на фронте, но знаю Lenta

Я не был на фронте, но знаю
Как пули над ухом свистят,
Когда диверсанты стреляют
В следящих за ними ребят,
Как пули рвут детское тело
И кровь алым гейзером бьёт.
Забыть бы всё это хотелось,
Да ноющий шрам не даёт.

Я не был на фронте, но знаю
Тяжелый грунт братских могил.
Он, павших друзей накрывая,
И наши сердца придавил.
Как стонет земля ледяная,
Когда аммонала заряд
могилы готовит, я знаю,
Мы знаем с тобой, Ленинград.
(А. Молчанов )

Я говорю. Lenta

Я говорю: нас, граждан Ленинграда,
не поколеблет грохот канонад,
и если завтра будут баррикады-
мы не покинем наших баррикад…
И женщины с бойцами встанут рядом,
и дети нам патроны поднесут,
и надо всеми нами зацветут
старинные знамена Петрограда.
( О. Берггольц )

Трамвай идёт на фронт Lenta

Холодный, цвета стали,
Суровый горизонт —
Трамвай идет к заставе,
Трамвай идет на фронт.
Фанера вместо стекол,
Но это ничего,
И граждане потоком
Вливаются в него.
Немолодой рабочий —
Он едет на завод,
Который дни и ночи
Оружие кует.
Старушку убаюкал
Ритмичный шум колес:
Она танкисту-внуку
Достала папирос.
Беседуя с сестрою
И полковым врачом,
Дружинницы — их трое —
Сидят к плечу плечом.
У пояса граната,
У пояса наган,
Высокий, бородатый —
Похоже, партизан,
Пришел помыться в баньке,
Побыть с семьей своей,
Принес сынишке Саньке
Немецкий шлем-трофей —
И снова в путь-дорогу,
В дремучие снега,
Выслеживать берлогу
Жестокого врага,
Огнем своей винтовки
Вести фашистам счет.
Мелькают остановки,
Трамвай на фронт идет.
Везут домохозяйки
Нещедрый свой паек,
Грудной ребенок — в байке
Откинут уголок —
Глядит (ему все ново).
Гляди, не забывай
Крещенья боевого,—
На фронт идет трамвай.
Дитя! Твоя квартира
В обломках. Ты — в бою
За обновленье мира,
За будущность твою.
(В. Инбер, 1941)

Баллада о черством куске Lenta

По безлюдным проспектам
Оглушительно-звонко
Громыхала
На дьявольской смеси
Трехтонка.
Леденистый брезент
Прикрывал ее кузов

Драгоценные тонны
Замечательных грузов.

Молчаливый водитель,
Примерзший к баранке,
Вез на фронт концентраты,
Хлеба вез он буханки,
Вез он сало и масло,
Вез консервы и водку,
И махорку он вез,
Проклиная погодку.

Рядом с ним лейтенант
Прятал нос в рукавицу.
Был он худ,
Был похож на голодную птицу.
И казалось ему,
Что водителя нету,
Что забрел грузовик
На другую планету.

Вдруг навстречу лучам
Синим, трепетным фарам
Дом из мрака шагнул,
Покорежен пожаром.
А сквозь эти лучи
Снег летел, как сквозь сито,
Снег летел, как мука,

Плавно, медленно, сыто.

Стоп! сказал лейтенант.
Погодите, водитель.
Я,
сказал лейтенант,
Здешний все-таки житель.
И шофер осадил
Перед домом машину,
И пронзительный ветер
Ворвался в кабину.

И взбежал лейтенант
По знакомым ступеням.
И вошел.
И сынишка прижался к коленям.
Воробьиные ребрышки.
Бледные губки.
Старичок семилетний
В потрепанной шубке.

Как живешь, мальчуган?
Отвечай без обмана.

И достал лейтенант
Свой паек из кармана.
Хлеба черствый кусок
Дал он сыну:
Пожуй-ка,
И шагнул он туда,
Где дымила буржуйка.

Там, поверх одеяла
Распухшие руки.
Там жену он увидел
После долгой разлуки.
Там, боясь разрыдаться,
Взял за бедные плечи
И в глаза заглянул,
Что мерцали, как свечи.

Но не знал лейтенант
Семилетнего сына:
Был мальчишка в отца

Настоящий мужчина!
И когда замигал
Догоревший огарок,
Маме в руку вложил он
Отцовский подарок.

А когда лейтенант
Вновь садился в трехтонку,

Приезжай!
Закричал ему мальчик вдогонку.
И опять сквозь лучи
Снег летел, как сквозь сито,
Снег летел, как мука,

Плавно, медленно, сыто.

Грузовик отмахал уже
Многие версты.
Освещали ракеты
Неба черного купол.
Тот же самый кусок

Ненадкушенный,
Черствый

Лейтенант
В том же самом кармане
Нащупал.

Потому что жена
Не могла быть иною
И кусок этот снова
Ему подложила.
Потому, что была
Настоящей женою,
Потому, что ждала,
Потому, что любила.

Моя медаль Lenta

. Осада длится, тяжкая осада,
невиданная ни в одной войне.
Медаль за оборону Ленинграда
сегодня Родина вручает мне.

Не ради славы, почестей, награды
я здесь жила и всё могла снести:
медаль «За оборону Ленинграда»
со мной, как память моего пути.

Ревнивая, безжалостная память!
И если вдруг согнёт меня печаль, –
я до тебя тогда коснусь руками,
медаль моя, солдатская медаль.

Я вспомню всё и выпрямлюсь, как надо,
чтоб стать ещё упрямей и сильней.
Взывай же чаще к памяти моей,
медаль «За оборону Ленинграда».

. Война ещё идёт, ещё – осада.
И, как оружье новое в войне,
сегодня Родина вручила мне
медаль «За оборону Ленинграда».
(О. Берггольц)

Ленинград Lenta

Петровой волей сотворен
И светом ленинским означен –
В труды по горло погружен,
Он жил – и жить не мог иначе.

Он сердцем помнил: береги
Вот эти мирные границы, –
Не раз, как волны, шли враги,
Чтоб о гранит его разбиться.

Исчезнуть пенным вихрем брызг,
Бесследно кануть в бездне черной
А он стоял, большой, как жизнь,
Ни с кем не схожий, неповторный!

И под фашистских пушек вой
Таким, каким его мы знаем,
Он принял бой, как часовой,
Чей пост вовеки несменяем!
(Н. Тихонов, 1941-1943)

А рядом были плиты Ленинграда… Lenta

Война с блокадой чёрной жили рядом,
Земля была от взрывов горяча.
На Марсовом тогда копали гряды,
Осколки шли на них, как саранча!

На них садили стебельки картошки,
Капусту, лук на две иль три гряды —
От всех печалей наших понемножку,
От всей тоски, нахлынувшей беды!

Без умолку гремела канонада,
Влетали вспышки молнией в глаза,
А рядом были плиты Ленинграда,
На них темнели буквы,
Как гроза!

Встреча 1942 года Lenta

Стены иней затянул в столовой.
В полушубках, при мерцанье свеч
Мы клялись дожить до жизни новой,
Выстоять и ненависть сберечь.

Горсть скупая драгоценной каши,
Золотой светлое вино –
Пиршество сегодняшнее наше
Краткое, нешумное оно.

Лёд одолевал нас, лёд блокады.
В новом начинавшемся году
Выстоять хотел и тот, кто падал,
Не остановиться на ходу.

Всё будет. Lenta

Всё будет, всё. И город без зениток,
И ленинградцы вновь забудут о луне.
Зажжётся свет в твоём окне открытом,
И уезжать не нужно будет мне.

Но только здесь, в укрытье, у орудий,
Военный ветер мне покой несёт.
И только здесь, вздыхая всею грудью,
Я понимаю: будет, будет всё!

Читайте также:  Спать это так же великолепно как есть только еще и бесплатно

(Елена Вечтомова, 1942 г.)

Дети Lenta

Все это называется – блокада.
И детский плач в разломанном гнезде.
Детей не надо в городе, не надо,
Ведь родина согреет их везде.

Детей не надо в городе военном,
Боец не должен сберегать паек,
Нести домой. Не смеет неизменно
Его преследовать ребячий голосок.

И в свисте пуль, и в завыванье бомбы
Нельзя нам слышать детских ножек бег.
Бомбоубежищ катакомбы
Не детям бы запоминать навек.

Они вернутся в дом. Их страх не нужен.
Мы защитим, мы сбережем их дом.
Мать будет матерью. И муж вернется мужем.
И дети будут здесь. Но не сейчас. Потом.
(Елена Вечтомова, 1942 г.)

18 января 1943 года Lenta

Блокада прорвана! В четыре утра – стук в дверь, Илья Груздев: «Нас зовут на радио». В шинели, без кителя бросилась на улицу. Догнал Борис Четвериков. Патруль проверяет документы и поздравляет. В студии бледные радостные лица. Целуемся с Олей Берггольц, Борей Лихаревым, Яшей Бабушкиным… Надо делать что-то для тебя самое естественное, – у микрофона написала двенадцать строчек.
(Из дневника Елены Вечтомовой)

Друг, товарищ, там, за Ленинградом,
Ты мой голос слышал за кольцом,
Дай мне руку! Прорвана блокада.
Сердце к сердцу – посмотри в лицо.

Кровь друзей, взывавшая к отмщенью,
На полотнах полковых знамен.
На века убийцам нет прощенья.
Прорвана блокада. Мы идем!

Мы сегодня снова наступаем,
Никогда не повернем назад.
Мой сынишка ленинградец спит, не зная,
Как сегодня счастлив Ленинград.
(Елена Вечтомова, 18 января 1943 г.)

Осень на Пискаревском Lenta

Проливная пора в зените,
дачный лес
почернел и гол.
Стынет памятник.
На граните
горевые слова Берггольц.
По аллеям листва бегом.
Память в камне,
печаль в металле,
машет вечным крылом огонь.

Ленинградец душой и родом,
болен я Сорок первым годом.
Пискаревка во мне живет.
Здесь лежит половина города
и не знает, что дождь идет.

Память к ним пролегла сквозная,
словно просека
через жизнь.
Больше всех на свете,
я знаю,
город мой ненавидел фашизм.

Наши матери,
наши дети
превратились в эти холмы.
Больше всех,
больше всех на свете
мы фашизм ненавидим,
мы!

Ленинградец душой и родом,
болен я Сорок первым годом.
Пискаревка во мене живет.
Здесь лежит половина города
и не знает, что дождь идет.

У монумента «Разорванное кольцо» Lenta

Не просто павшим —
нет,
а с думой о грядущем
воздвигнут монумент
и ныне всем живущим.

Та слава на века
принадлежит отчизне.
Да, нет черновика —
и не было! —
у жизни.

Все подлинно,
все так.
Стояли насмерть грудью
в кольце,
в дыму атак.
Такие были люди.

. Разорвано кольцо,
и в огненной метели
они в те дни
лицо
Победы разглядели.

Салют над Ленинградом Lenta

За залпом залп.
Гремит салют.
Ракеты в воздухе горячем
Цветами пёстрыми цветут.
А ленинградцы
Тихо плачут.

Ни успокаивать пока,
Ни утешать людей не надо.
Их радость
Слишком велика –
Гремит салют над Ленинградом!

Их радость велика,
Но боль
Заговорила и прорвАлась:
На праздничный салют
С тобой
Пол-Ленинграда не поднялось.

Рыдают люди, и поют,
И лиц заплаканных не прячут.
Сегодня в городе –
Салют!
Сегодня ленинградцы
Плачут.
(Ю. Воронов, 27 января 1944 г.)

Мой Ленинград Lenta

Над Россиею
Небо синее,
Небо синее над Невой,
В целом мире нет,
Нет красивее
Ленинграда моего.

Нам всё помнится: в ночи зимние
Над Россией, над родимою страной,
Весь израненный, в снежном инее
Гордо высился печальный город мой.

Славы города, где сражались мы,
Никому ты, как винтовки, не отдашь.
Вместе с солнышком пробуждается
Наша песня, наша слава, город наш!
(А. Фатьянов, 1945)

Залпы Победы Lenta

Улицы, ограды, парапеты,
Толпы. Толпы. Шпиль над головой,
Северным сиянием победы
Озарилось небо над Невой.

Гром орудий, но не грохот боя.
Лица. Лица. Выраженье глаз.
Счастье. Радость. Пережить такое
Сердце в состоянье только раз.

Слава вам, которые в сраженьях
Отстояли берега Невы.
Ленинград, незнавший пораженья,
Новым светом озарили вы.

Слава и тебе, великий город,
Сливший во едино фронт и тыл.
В небывалых трудностях который
Выстоял. Сражался. Победил.
(Вера Инбер, 1944)

Ладожский курган Lenta

Над Ладожским курганом стынет иней,
Над Ладожским курганом тишина.
Искрится снег голубовато-синий,
И что-то шепчет старая сосна.
Молчит курган, торжественно-спокоен,
Молчит курган, закованный в гранит.
Склоняются знамена, как от боли,
Колышет ветер цепи возле плит.
И обелиск величественно-строгий
Напоминает нынче всем живым
О той суровой Ладожской дороге,
Которую мы в памяти храним!

Блокада Lenta

Чёрное дуло блокадной ночи.
Холодно,
холодно,
холодно очень.
Вставлена вместо стекла
картонка.
Вместо соседнего дома –
воронка.
Поздно.
А мамы всё нет отчего-то.
Еле живая ушла на работу.
Есть очень хочется.
Страшно.
Темно.
Умер братишка мой.
Утром.
Давно.
Вышла вода.
Не дойти до реки.
Очень устал.
Сил уже никаких.
Ниточка жизни натянута тонко.
А на столе –
на отца похоронка.

8 сентября, обычный день недели Lenta
(8 сентября 1941 г. началась блокада Ленинграда)

8 сентября, обычный день недели,
Начало осени, красивое и яркое,
Сентябрьский ветерок, и голуби летели,
И лес к себе манил людей подарками,

И тишиной, и свежестью дыхания.
Привычно занималось утро раннее…
Так было до того или потом,
Но в этот год беда стучалась в дом.

В том 41-ом памятном году
Железным обручем сковало красоту,
Безжалостный, губительный охват,
Жизнь ленинградцев превративший в ад,

БЛОКАДА. Нам, живущим, не понять,
Что чувствовал ребёнок, угасая,
Везя на санках умершую мать
И губы от бессилия кусая…

Звучат сирены, метронома звук
Тревожит память деточек блокадных,
Им выпало без счёта адских мук,
Труда для фронта без речей парадных,

Им выпало, но люди не сдалИсь,
Не сдался город, взрослые и дети!
Их памяти, живущий, поклонись
И расскажи – пусть помнят!
нашим детям.
(Г. Станиславская
)

Ленинградский салют Lenta

В холода, когда бушуют снегопады,
В Петербурге этот день особо чтут, –
Город празднует День снятия блокады,
И гремит в морозном воздухе салют.

Это залпы в честь свободы Ленинграда!
В честь бессмертия не выживших детей…
Беспощадная фашистская осада
Продолжалась девятьсот голодных дней.

Замерзая, люди близких хоронили,
Пили воду из растопленного льда,
Из любимых книжек печь зимой топили,
И была дороже золота еда.

Ели маленький кусок ржаного хлеба
По чуть-чуть… Никто ни крошки не ронял.
И бомбёжка вместо звёзд ночного неба…
И руины там, где дом вчера стоял…

Но блокаду чёрных месяцев прорвали!
И когда врага отбросили назад,
Был салют! Его снаряды возвещали:
– Выжил! Выстоял! Не сдался Ленинград!

От усталости шатаясь, ленинградцы
Шли на улицы, и слышалось: «Ура!»
И сквозь слёзы начинали обниматься, –
Всё! Закончилась блокадная пора!

Есть салют у нас весной – на День Победы,
Он цветами красит небо всей стране,
Но особо почитают наши деды
Тот салют в голодно-белом январе…

Источник

Adblock
detector